О фильме «Догмэн», песнях Эдит Пиаф и десятках собак. Интервью с Люком Бессоном и Калебом Лэндри Джонсом для SRSLY

Хотел бы начать вот с чего: Люк, я где-то прочитал, что вы боялись не найти достаточно смелого актера для роли Догмэна. Насколько смелым нужно было быть?

Люк: Просто посмотрите на фильмографию Калеба, где он играет миллион разных персонажей, используя миллион разных палитр. Но впереди всего — характер: ты не можешь пуститься в такое путешествие с безликим актером, ты должен узнать его как человека. Мы встретились пару раз, понюхали друг друга как собаки, выпили и поговорили о жизни, чтобы понять, с одной ли мы планеты. И потом поняли: Техас и Нормандия — ближе, чем мы думали.

Калеб, смелым поступком было согласиться на участие в проекте?

Калеб: Не знаю. Даже когда меня утверждают, я всегда нервничаю — раздумываю, могу ли я сделать это или нет, достаточно ли я хорош, выбрал ли режиссер подходящую кандидатуру. К счастью, когда ты на площадке, у тебя нет выбора: либо отрабатываешь по максимуму, либо идешь домой. Мне нравится существовать в такой позиции. Наверное, поэтому я так люблю актерство: ты собираешь в кучу мысли и формируешь из этого что-то. К тому же в работе с Люком можешь пробовать новое и совершать ошибки — то, что ощущается как провал, на самом деле им не является. Подумай: может, финальный дубль настолько хорош, потому что ты провалился в прошлом? (Смеется.)

Некоторые говорят, что это самый мрачный фильм в карьере вас обоих. Каково было психологически играть и снимать тяжелого персонажа, который ощущает любовь и воодушевление со стороны собак?

Калеб: Инь и ян. 

Люк: Я не знаю. Не анализирую свои фильмы, просто их снимаю. Может, спустя несколько лет посмотрю со стороны, что я наделал. Но, вообще, Калеб — луч света. Забавно: ты смотришь на цветочное поле и не замечаешь цветов, но если смотришь на бетонную дорогу, через которую прорастает цветок, то все такие: «О боже, там цветок!» Но вы не говорили то же самое десять минут назад, когда перед вами было миллион цветов, а сейчас почему-то заметили один-единственный. Калеб — маленький цветочек посередине перекрестка. Так что нет, для меня фильм не мрачный. Но иногда мы видим жизнь темной, а иногда светлой — в зависимости от дня. 

Калеб: Когда люди смотрят фильм, они уверены, что актеры думают о нем определенным образом. Но когда ты играешь персонажа, все происходит само: ты не смотришь на роль и не думаешь, мрачная она или нет. Просто перевоплощаешься в героя и позволяешь всему случиться, а потом продолжаешь играть с поддержкой Люка, чтобы не отойти от задумки. Поэтому я так не думаю. Конечно, тяжело не улыбаться, когда собака подходит, смотрит тебе в лицо, и ты радуешься ей. Но фильм о том, что жизнь — сложная, полная противоречий штука. Сейчас ты смеешься, через секунду плачешь и тут же злишься. Вот чем мне нравится это кино: оно отображает все.

Люк: Когда фильм готов, он принадлежит только зрителю. Я действительно так думаю. Пару лет назад ко мне подошел пятнадцатилетний корейский мальчик с красным ирокезом и агрессивно сказал: «"Подземка" — мой самый любимый фильм!!!» И я такой: «Хорошо-хорошо, но сначала успокойся». (Смеется.) Я подумал: ему пятнадцать, а я снял картину тридцать лет назад. Он тогда еще не родился, но это все равно его любимый фильм. И я такой: «Удачи тебе!» Понимаете? Это теперь его кино. Я ничего не могу с этим поделать, и я рад за него.

Калеб, как вы стали догмэном? Какой был в этом самый большой челлендж?

Калеб: Самый жесткий челлендж — выучить ту пугающую французскую песню с нулевым знанием языка. Я не знал, как к ней подступиться, поэтому мы начали с небольших отрывков — все благодаря Люку. Он помог мне, подсказал. Чем больше мы разговаривали, тем больше я узнавал персонажа. Постепенно снежный ком разросся, и мы скинули его с горы. (Смеется.)

Люк: Знаете певицу Zaz? У нее есть концерт, где она поет репертуар Эдит Пиаф. Она помогла нам: записала видео, где поет песню, и мы учили ее по губам. (Показывает и смеется.)

Калеб: (Смеется.) Мы выглядели как две обезьянки.

Кино оставило нас с ощущением, что рефлексия и грамотная маскировка могут спасти жизнь. Калеб, вы часто думаете об этом?

Калеб: Первым местом, где мне разрешили кричать, говорить пошлые шутки, плакать и показывать истинные чувства, был школьный театр. Актерство стало пространством, где я мог показать реального себя. Я долго видел его как терапию, но со временем перестал. В кино я мог избежать реальности и жизненных проблем — это как рисовать картину или написать песню. Никто не мог указывать мне, я отстранялся от общества, которое заставляет играть по своим правилам. В кино меня постоянно бомбардируют персонажами, которых я примеряю на себя и могу видеть, делать и чувствовать по-новому. Наверное, так началась моя одержимость театром. 

Люк: Искусство — способ безопасного ухода от реальности. Безопасней алкоголя, наркотиков, денег. Понимаете? Оно забирает тебя в другой мир на пару часов, а потом ты спокойно возвращаешься домой.

Калеб: Чудесное чувство — уходить во что-то и теряться. Потом приходить в себя и думать: «Что это было? Потрясающе! Хочу еще». После у тебя появляются силы, и ты такой: «Я снова могу быть частью общества». (Смеется.)

Вы собачники? 

Калеб: Это было единственной проблемой. (Смеется.) Нет, мы любим собак — как и остальных животных. Кстати, работать с ними было не так сложно, как кажется. Вчера я посмотрел фильм — есть моменты, где мы засняли, как собака смотрит в нужном направлении. Очень круто выглядит! Я смотрел и думал: «Как мы вообще это сделали?» 

Вы были удивлены, что собаки умеют делать то, что вы запланировали?

Люк: Да, постоянно. Это как когда ты моряк с тридцатилетним стажем, но ты имеешь дело с морем, а море — нельзя приручить: ветер может подуть слева или справа, а потом измениться. То же самое, когда у тебя на съемочной площадке семьдесят собак — ты вынужден с этим справляться. Например, сцена, когда Калеб читал им Шекспира. Собаки весь день полны энергии, поэтому перед съемкой мы отправляли их в парк на два часа, и они возвращались на площадку уставшими. Тогда читающий Шекспира Калеб их успокаивал. Именно его голос — сомневаюсь, что они поняли смысл «Ромео и Джульетты».

Калеб: Если бы я пел им дэт-метал, они бы, наверное, снова подскочили. 

Откуда вообще появилась идея «Догмэна»?

Люк: Не знаю. Честно? Я пишу по утрам с шестнадцати лет. Это единственная частичка свободы, которая у меня есть: никто не указывает мне, что написать, я волен делать то, что хочу. И если никто не захочет дать мне деньги на фильм — ничего страшного, я выброшу сценарий, но не говорите мне, что писать. Тут меня захватила статья об этом парне, догбое. Я сначала не поверил ей, а потом подумал: а что с ним стало потом? И дальше начал писать. Если у тебя достаточно энергии, ты находишь идею, и начинается веселье. Потом бац — Мэрилин Монро в инвалидном кресле дерется с мексиканцами с помощью собак. И ты такой: наверное, это ту мач. Откладываешь сценарий и возвращаешься позже. Это как готовка — ты пробуешь, добавляешь какие-то ингредиенты, о которых раньше не думал. Что если я добавлю туда горчицу? Давайте добавим горчицу вместе. Или немного сахара? Неплохо. 

Или песню Sweet Dreams? Как вишенка на торте.

Люк: Я думаю о кино примерно двадцать три часа в сутки. Когда еду в машине, слышу какую-то песню, вслушиваюсь в строки и думаю: «Боже, это идеально!»

В фильме, кстати, прослеживаются религиозные мотивы. 

Люк: Я не верующий, но любая религия делает тебя лучше или счастливее — это прекрасно. Не понимаю, когда она начинает призывать к ненависти. Все религии равны. И если ты веришь, и это делает тебя лучше... (Хлопает.) Но, вообще, есть пара вопросов. Персонаж пытается понять жизнь, смотрит в небо и спрашивает: «Что я делаю не так? Что я должен понять?» И понимает, что единственный ответ кроется в нем самом. Поэтому фильм не за религию или против нее — он про вопросы. Мы говорим о парне, который жил две тысячи лет назад и которого никто не видел — это так и есть. Я не говорю, что его не существовало, но его правда никто не встречал. Но, несмотря на то, что мы точно не знаем, к кому мы обращаемся, мы задаем вопросы и узнаем больше. И это отлично.