В продаже номер журнала ORNAMENT, посвященный советскому кино. По этому поводу наш кинокритик Антон Фомочкин размышляет о том, как менялась молодежь в отечественных фильмах на сломе трех эпох.
Гипотетически представим, под каким патетичным заголовком можно было бы увидеть очерк о молодежи лет сорок-пятьдесят назад. Варианты, вероятно, были бы такие: «Что гложет наших детей?», «О проблемах молодого поколения», «Будущее в их руках?». А если бы это был телевизионный сюжет, то корреспондентка с высоким и тонким голосом непременно расспрашивала бы подростков о том, каким они видят счастье. Респонденты изъяснялись бы красивой, поставленной речью, будто на конкурсе чтецов, артикулируя в заветном слове буковку «ч», которую мы в наши дни привыкли произносить как «щ» — щастье. Но все эти разговоры, полные объемных слов и формулировок, отвлекают внимание от главного.
Усачи с Китай-города наверняка подивились бы своим собратьям с молочной щетиной, донимающим фарцовщиков на тему импортных пластинок. Комсомолки, поступившие на журфак МГУ, с любопытством рассматривали бы одетых на западный манер сверстниц с того же направления в наше время. Так что аватары — разные, а «щастье» — одно. И чаще всего несбыточное.
Начиная с оттепельных 60-х молодое поколение на экране проходит один и тот же цикл. Период отчужденной потерянности в свои двадцать. Экзистенциального разочарования — в тридцать. Стагнации — в сорок. Затем в кино появляется кто-то новый (иногда тихий, чаще — нет), в очередной раз смещая фокус на молодость, потому что свежие умы приходят в режиссуру снимать о самих себе (нынешних или недавних). Получается хтонический «замыкая круг»: посмотришь со стороны — обыкновенный уроборос, приглядишься — а шкурка-то с разным отливом. Эта разность и есть мимикрия под эпоху: ее краски, оттенки и настроения. Подобная изменчивость и представляет наибольший интерес, ведь через надежды и горести молодых героев кино фиксирует нечто совершенно эфемерное. Воздух, что сковывает или, наоборот, наполняет грудь свободой.
1960-е
Кино 60-х населяли молодые люди (среди них и взмывающий по эскалатору станции «Университет» Михалков, и герои Хуциева), которые были представителями первого послевоенного поколения. Они слушали Ахмадулину. Поэтично размышляли про себя. Красиво грустили, а иногда и многозначительно курили, будто мир окутала монохромная тоска Антониони. Так что все шутки про пять пачек сигарет в день, выкуренных среднестатистическим героем «Оттепели» Тодоровского, — вполне себе быль.
Безотцовщина отзывалась глубочайшей фрустрацией. Спиритическими видениями и припадками сомнений в завтрашнем дне, хоть с «сегодня» все и было кристально ясно. Режиссеры прорабатывали коллективные травмы недавнего прошлого при помощи целительного гуманизма («Летят журавли», «Иваново детство»). Порой, впрочем, ранила и вовлеченность родителей, а не ее отсутствие. В этом 60-е ошибочно принято мерить по формалистам, накануне выпустившимся из ВГИКа.
Однако не менее ценен и обличающий морально-этическую пропасть между поколениями родительский взгляд. Безусловная «Вот это драма!» оттепельного периода — «А если это любовь?» Юлия Райзмана, фильм-скандал 1961 года. Душераздирающая история первой любви, в которой не было ни счастья, ни нежности, только коллективное осуждение. Подростки так робко и застенчиво подбирались к первым попыткам взяться за руки, что застряли на обмене записками. Одну из таких весточек перехватила учительница по немецкому и со свойственным предмету прагматизмом предала огласке. Страх (осуждения), ведь они девятиклассники, какие еще чувства, и мизандрические отповеди матери в конце концов вводят несчастную героиню едва ли не в кататоническую стагнацию. Кажется, едва ли она в будущем сможет влюбиться без вызывающих оторопь флешбэков. Ромео и Джульетта советских 60-х съедены не роком, а застарелым консерватизмом старших, никогда еще разрыв между взрослыми и молодежью не был столь непреодолимо велик. Тепличные (в хорошем смысле) растения этой эпохи, пустившие корни в идеализм, чувствуют и любят столь чисто, что неизбежно оказываются разочарованы.
1980-е
Отрыв от родителей провоцирует дестрой-режим. Влюбленные школьники теперь не готовы мириться с запретительным гнетом (на чувства) и протестно сигают из окон («Вам и не снилось»). Особые взаимоотношения с крышей складываются и у героя абдрашитовского «Плюмбума».
Молодежь, одержимая нонконформизмом, ищет опору. Компанию. Идею. Стержень. Вовремя просыпается контркультурный мир. Соловьев снимает «Ассу» и после волны томных экранизаций седлает цунами рок-сцены, силясь найти своего Витю Цоя (по степени хайпа и аватара эпохи) последующие тридцать лет. Мальчик-бананан, сгинувший в Ялте, вновь знаменует хрупкость юного романтизма. Время все еще ломает возвышенные порывы. На любую простоту найдется свой Крымов с усами Станислава Говорухина, который знает «как надо» и «как лучше». Все это не закончится добром.
«Дорогую Елену Сергеевну» пленят ее же ученики. Пальто направо и налево раздает «Курьер». За вычетом «Ассы» все это снисходительно-отеческие фильмы, но конкретнее всего они демонстрируют, что стало можно. Слушать музыку из кассетника. Одеваться так, чтобы пенсионеры плевались и считали неформалом. Носить серьгу в ухе. Но за всплеском максимализма все равно на отходах начинается ступор. Лучшая иллюстрация — герои артиста Олега Меньшикова на границах декады. В «Полетах во сне и наяву» он играет мурлычащего, самодовольного кота, который уводит у персонажа Олега Янковского студентку-любовницу. Спустя несколько лет герой Меньшикова застрянет в питерском падике фильма «Лестница», плутая по одному и тому же пролету вновь и вновь. Молодому поколению стало тесно. В 90-х оно почувствует почти безграничный (и беспредельный) простор, от которого будет некуда деться и измученному афганским ПТСР-герою «Ноги», и поднявшимся темщикам из «Лимиты».
2000-е
Это в наши дни междусобойный гитисовский влог «Картины дружеских связей» принято романтизировать хуциевскими вайбами, будто это что-то сакральное. Но настоящая приверженность традиции шестидесятников пришлась на прайм российского кино в нулевых. В 2006-м ученик Хуциева (буквально) Резо Гигинеишвили выпустил «Жару», где молодое поколение вновь беспечно и жестко чувствовало, плавясь в столичном летнем пекле.
Картина, плеваться в сторону которой после премьеры уж точно не казалось моветоном, спустя двадцать лет вызывает лишь тоску по чему-то неуловимо близкому. Такой молодость нулевых и осталась на портретном фотоснимке. Суетной. Обнесенной белоснежным пухом. Романтичной и летней. В ней вновь не было внешней конфликтности с миром, только внутренний дисбаланс, который изживали любовными приключениями («Питер FM», «Прогулка»). Подобно застенчивому герою «Займемся любовью», жизнь вокруг оставалось лишь созерцать, порой до головокружения от избытка кислорода. Вокруг нескончаемо тянулись курьезы, срывы, переживания и случайные встречи. Даже если ты стоишь за прилавком круглосуточного продуктового («Ночной продавец»), достаточно одной шизофренической смены, чтобы хватило рассказать внукам. И уловить все это мельтешение в моменте было практически невозможно. Во многом молодые герои нулевых стали похожи на своих американских сверстников, им тоже хотелось любви и близости, только вот культурный код все равно побуждал делать все это тихо, не спеша, с легкой иронией.
