«Инди — как значок начинающего водителя». Интервью с группой «Бюро»

Привет! Как у вас дела?

Антон: Хорошо. Мы находимся в одном городе, а это в последнее время бывает редко, готовимся к концертам. Но уровень стресса чуть выше нормы. 

А почему чаще находитесь в разных городах?

А: Я в ноябре переехал в Москву, чтобы часть нашего дела двигалась чуть быстрее. А парни остались в Петрозаводске — то Женя ко мне ездит, то я сюда. И на дистанте работаем.

Как выстраиваете процесс работы на дистанте? В творческой деятельности это как будто сложнее.

А: Мы плотно посидели над музыкой до моего переезда. А так, Женя приезжал, мы писали кусочки на наушники от айфона. (Женя улыбается.) В полевых условиях оно тоже возможно. Пока не ощущается расстояние, скучаем, но в рамках нормального. Может быть, в дальнейшем… 

Как вы искали экспериментальное звучание нового альбома?

Женя: Как такового поиска не было. Мы делали бесконтрольно много музыки и то, что сильно нравилось, забирали. Единственное — в последнее время у нас в ходу много аналоговых инструментов: гитары, бас-гитары, барабаны. Не без участия ребят, Артема и Ромы (Артем Максимов — гитарист и клавишник, Рома Чавлытко — барабанщик. — Прим. SRSLY), которые с нами играют. 

Во время создания песен ориентируетесь на референсы или это больше про метод тыка и вдохновение, когда просыпаешься ночью и думаешь: «Вау, вот я хочу такое»?

Ж: Обычно, когда у нас появляются референсы, все идет очень плохо — это касается не только продакшена, но и сведения. Мы часто сталкивались с тем, что звукорежиссер просит референс. Но, во-первых, мы не можем их найти, нам кажется, что у нас уникальный продукт. (Улыбаются.) Это в кавычках. А если референс все-таки подходит, получается не то, что мы хотели, — и все равно рождается свой звук.

А: Я еще идеологически против. Меня всегда корежит, если что-то похоже на пулю в пуле. Хочется, чтобы люди говорили: «Это как у "Бюро"». Не отрицаю, что вся музыка, которую мы с Женей послушали и оценили, находит свое отражение. Но я люблю, когда оно неосознанное. Мне нравится, что из наслушанности может рождаться уникальный звук, которым в будущем (Антон скрещивает пальцы) может вдохновляться кто-то другой — бесконечный круговорот музыки и ее развития. 

Антон, ты в одном из интервью как раз рассказывал про то, что сначала был одержим Хозиером, а потом вышел на путь поиска музыкальной самоидентичности. Что помогает искать эту уникальность?

А: Как там говорил Стив Джобс, stay hungry, stay foolish? («Оставайтесь голодными, оставайтесь безрассудными». — Прим. SRSLY). Эти голод и любопытство и помогают искать. А что еще я могу? У меня был момент, когда я написал трек, который ощущался как magnum opus, и впал в мини-депрессию,что лучше уже ничего не будет. Но раз за разом, когда кажется, что ты уже про все спел, появляется новое направление, вдохновение. И оно происходит больше без моего участия. Я немного сакрально отношусь к музыке — здесь не все под моим контролем, многое идет извне. Хотя я и атеистических взглядов, но музыка для меня — то, что мы не до конца можем понять и постичь.  

Какой трек ощущался как magnum opus на тот момент? 

А: Это была песня «Слепые, слон и я». Там довольно нетривиальная арпеджио-история, которую Женя придумал и сыграл по моему нечеткому ТЗ. И до сих пор это один из моих любимых треков.

А в новом альбоме есть сложные музыкальные моменты, которые сыграны вживую?

А: Есть пара гитарных соло, которые, на мой взгляд, раньше нам были не по зубам. Здесь к чести Жени, который, как Папа Карло, сидит в студии, бесконечно тренируется, репетирует, и это приносит плоды. Я немного отошел от инструментов в тексты, смыслы, видение и пение. А Женя готов на каждый инструмент, который ему попадается на глаза (Женя смеется), потратить несколько тысяч часов. И это здорово. Когда мы познакомились, мой скилл был чуть выше из-за музыкальной школы за плечами, а Женя был дворовой самоучка. За десять лет картина изменилась.

Символом «Распыляйся)» стал человек с ульем на голове. В пресс-релизе написаны два слова: «опылять» и «распыляться». В чем вы видите разницу?

А: Я воспринимаю человека с ульем как камео. На самом деле у нас в альбоме нет ни слова ни про пчел, ни про ульи, нет ни «распыляйся», ни «опыляй». Концепция альбома — в его форме и щепотке метанарратива, который придумался поверх. В этом и был прикол — показать, что в рамках формы мы можем говорить о грустном, веселом, в разных жанрах. Но лейтмотивы там тоже есть, в том числе и рефлексия о нашей десятилетней истории.

Изначально слово «распыляйся» было антонимом к «не распыляйся» — родительская фраза, которая говорится ребенку в формате «сфокусируйся на чем-то одном, чтобы достичь успеха или просто стабильности». Мы понимаем, что нет гарантий и все немного извратилось по сравнению с детством, когда мы с Женей верили в наивные штуки. И как будто в этом хаосе «распыляться» — неплохая идея. Тоже ничего не гарантирует, но намного больше шансов, что, попробовав разное, найдешь свое. 

Что поставить после «распыляйся», было отдельным моментом, я мучился, советовался. Скобочка одержала верх, но сперва был восклицательный знак. Он усиливает императив, как будто бы мы говорим: «Распыляйся, мы тебе приказываем». Это противоречит тому, какой подход мы транслируем, он снисходительный: «Хочешь — распыляйся, не хочешь, просто послушай песни и иди дальше». (Женя улыбается.) Мы начали крутить «распыляйся» и подумали, что оно прикольно звучит как фраза для пчелы, которая всю свою жизнь только и делает, что опыляет. Здесь появился и символ пчелы как чего-то, что находится в вечном гринде. 

В какой-то момент стоит замедлиться и «распылиться» вместо того, чтобы постоянно опылять, потому что так надо и так устроен твой улей. К пчелам это, конечно, не относится — туда мы лезть не будем, у них все нормально, мед мы очень любим. (Женя смеется.) Еще один символ, который мы немного убрали под ковер — у этого человека в руке баллончик с краской, из которого вылетают пчелы как сублимация. Она и творчество — это решение и для тревожности, и для стресса.

Если дальше разбираться в метафорах, в песне «Точно не помню» есть четверостишие, где и Сизиф, и Дамоклов меч, и рыбка из пруда. Как это все ложится в концепцию постоянного труда, судьбы и что для вас эти символы?

А: Для меня этот трек был в первую очередь реализацией давней хотелки сделать песню в стиле R‘n‘B. Мы думали про целый альбом, но поняли, что нам тяжело сделать все треки в одном жанре. Эта строфа высмеивает концепцию тяжелого труда, который не гарантирует успеха и справедливости. Достал из камня меч — про экскалибур (меч короля Артура, которому приписывают магические свойства. — Прим. SRSLY). Это сложное действие, доступное только избранному, за которое вроде как должна быть награда, но в итоге это Дамоклов меч — символ тревожности, нависающей угрозы.

Дальше Сизиф и Индиана Джонс. Мы знаем Сизифа как архетипа наказания: он катит камень вверх, и этот труд бессмысленный. Но я решил обогатить и увидел Джонса, который убегает от огромного валуна. Нет никакой сатисфакции от труда, так еще приходится убегать, чтобы он тебя не задавил. То же самое и про рыбку. «Без труда не выловишь и рыбку из пруда», но что потом ты получаешь? В альбоме homo sincerus мы заигрались с глубокими концепциями, вывалив все вместе — от Платона до парадокса Тесея. Еще решили и слово придумать на латыни. Получился альбом для гиков, которые готовы слушать музыку со справочником или энциклопедией, а их мало. В этот раз я решил все хотелки по интеллектуальным, мифическим отсылкам засунуть в одну строфу, и пусть оно там и останется. 

Отчего пришло осознание, что в homo sincerus вы перемудрили?

А: Ты — не твой слушатель. Люди говорили, что сложно, ничего непонятно. Через месяц после homo sincerus мы выпустили мини-альбом («На соседних полках». — Прим. SRSLY), который сделали с Женей на коленке за четыре дня. Суперпростой, «что вижу, то пою», и он получил больше и прослушиваний, и откликов. Казалось, что концепция вольной интерпретации, смерти автора — очень круто. А потом стало понятно, что у людей нет времени переслушивать альбом и декодировать во время клиповой СДВГ-эпохи. Нужно принять реалии, не обижаться на мир, который «не принял нашу монументальную прозу и лирику», а объяснять, искать. Сделать так, чтобы они могли и фоном слушать, и разбирать с микроскопом. 

При этом есть же какое-то ощущение, что в эпоху соцсетей можно запостить любое мнение, а у аудитории есть потребность что-то декодировать? В фандомах любят находить детали и радоваться, что артист позаботился, вложил что-то.

Ж: Мы, наверное, говорим про зарубежных артистов?

А: У нас тоже есть, но у зарубежного слушателя чуть больше запала сидеть на Genius, читать Кендрика и расписывать каждую отсылку. У нас оно придет чуть позже. Когда я нашел для себя «Синекдоху Монток», мне показалось, что это гениально — нетривиальные тексты, подход к музыке, и в России сейчас нет ничего лучше. До сих пор его знает мало людей. Его целевая аудитория — как раз мини-фандом, где ребята готовы расшифровывать. Но это тяжело масштабируется. Мы появились с «Трещинами», никак не спроектировав наше появление. Ни промокампании, ни целеполагания, ни, упаси Господи, как это называется?..

Ж: Позиционирование.

А: Позиционирование! Чтоб ему пусто было. (Улыбается.) «Моя волна» подхватила. Мы про это узнали только через полгода, когда «Бюро» было в коме — ни жив, ни мертв. А когда после «Трещин» выпускаешь «Миф о пещере», не хватает объяснения, что происходит. Потом появляются «Реки зацветут», и все думают: «Боже, ребята пришли в себя, у них закончился трип. Сейчас-то мы послушаем нежную, воодушевляющую музыку про любовь». А дальше выходит homo sincerus. И получается музыкальный качельный газлайтинг. 

Только через цикл «Осколки» мы научились и для нового, и для старого слушателя объяснять, как видим музыкальный процесс. Я слез с высокого штиля, осознал, что важнее быть понятым и понятным, чем восторгаться, как я завернул очередной оборот.

На ваш взгляд, как можно масштабировать эту историю, чтобы российские фанаты тоже декодировали символы, писали посты и помогали продвигаться артисту, причем в таком интересном ключе? 

Ж: Нам нужно просто уехать за границу, там написать и стать известными.

А: Вот что это за позиция вообще? В шутке только доля шутки. (Улыбаются.) Я считаю, что главный союзник — время. А наша задача — чтобы была мякотка для раскопок, мотивирующая искать дальше. 

Ж: И если хочешь, чтобы человек закопался в лоре, о нем нужно рассказывать, показывать.

А: Несомненно. Но надо найти баланс, не отпугнуть. Когда появляется фандом уровня Thirty Seconds To Mars или Тейлор Свифт, мне становится страшно. Кажется, есть золотая середина в отношениях слушателя и артиста. Иногда люди могут немного забыться и даже сойти с ума на теме сопричастности с фанбазой и с этим миром. Я думаю, не все артисты осознают эту ответственность — для кого-то их творчество становится чуть ли не центром жизни.

Можно ли сказать, что в песне «Все еще люди» получился симбиоз мысли, одновременно достаточно простой и при этом объемной, и подачи, приятной для публики?

А: Для меня это очень удачный трек, он родился из большого тильта. Я пришел в плохом настроении и сказал: «Женя, сейчас мы будем делать вещи». У нас все реже получается писать музыку вместе с нуля. Раньше только так и работали, потом вырос масштаб, а после — и расстояние между нами… О Боже, как это звучит! (Смеются.) И от творчества из страдания мы сейчас уже отходим, это как вернуться в старые добрые… Получилось ретроспективно-рефлексирующе. 

Сейчас будет громко сказано. Но есть песни вроде «Сансары», простые, но глубокие, с объединяющим смыслом. Людям, думаю, нравится, когда в песне есть «мы». Сопричастность, общность — очень важно, особенно в такие времена, как сейчас. Больше всего мне нравится, что в песне нет хитрой архитектуры с нашей стороны. Трек органически родился в таком виде: не было жанрового или лирического ТЗ. 

Поменялось ли ощущение от себя как от группы после такого успеха?

А: Не хочется воспринимать это как «такой успех», чтобы не задирать нос. Но, несомненно, это валидация, что мы все крепче стоим на ногах. Я до сих пор называю нас начинающей группой, в чем мы с Женей расходимся. Уже пора подгузники снять. Так что да, хорошо на нас сказалось, несмотря на весь стресс. Как раз в день моего переезда в Москву…

Ж: Очень удачно совпало.

А: Да, в TikTok выстреливает видео, начинают требовать, чтобы мы выложили, называют нас «гениями» — заранее решили завирусить песню, которая выйдет в феврале. Пришлось собрать руки в ноги и быстренько доделать, понимая, что никто ждать не будет и нужно ковать железо, пока горячо.

Вы с Женей расходитесь в том, как себя называете. Женя, а как ты воспринимаешь группу?

Ж: Все начало меняться, когда к нам присоединились Рома и Артем. Без них мы продержались год, и у нас не было понимания, как будет звучать фулл-бэнд. Когда мы стали собираться в студии и прогонять песни в полноценном формате, у меня отпали сомнения, что мы начинающие. Приходите на концерты!

Обязательно! А как изменилось ощущение от своей музыки, когда собрался фулл-бэнд?

А: Масштаб. Акустика, как бы мы ее ни любили, все время пахнет каким-то квартирником. Ты не можешь представить полноценный акустический концерт на стадионе. Если говорить про масштаб, должно быть зрелищно и громко в хорошем смысле. То, как мы с Женей работали раньше, эволюционировало во взрослый процесс, где есть юрисдикции, зона ответственности. Я в какой-то момент сидел и, как сентиментальный отец, думал: «Здорово, что мы выросли в цепочку с большим количеством звеньев, и они работают». Хотя, конечно, чем больше становится группа, тем больше нюансов.

Как совмещать рой на голове, хаос, СДВГ со взрослой жизнью, иногда требующей максимальной собранности? 

А: Я здесь, наверное, могу только надавать вредных советов, как Григорий Остер, потому что у меня правда СДВГ. Моим главным заблуждением было, что люди это перерастают. Зависимость от интереса как от наркотика — конечно, нездоровая история. Я понимаю, что в музыке это тоже частично отражается — в одном жанре или лирике мне банально скучно. Мы с Женей работаем в хорошем синергетическом симбиозе, он более усидчивый человек. Женя может сначала выдохнуть за меня, а потом заставить и меня выдохнуть. 

Мой совет — найти человека, который может поймать твой импульс и помочь ему во что-то оформиться, а не вылететь в другое ухо. Или где-то сказать: «Нет, дружок. Я понимаю, что хочется писать новую песню, но нам нужно сесть и доделать вот эту». Какое-то заземление все равно должно быть. Мы не предлагаем радикальное «распыление» из серии уйти с работы, больше никогда не быть онлайн и ни о чем не думать. 

Ж: Мы с Антоном, если находились только вдвоем, уже давно бы сгорели, за всем не уследили бы точно. Классный совет, хоть и банальный: найти своих людей, которые органично существуют с тобой и видят мир плюс-минус так же, как и ты. Это лютое везение, и нам повезло.

Как вы уже упоминали, альбом стал выводом после десяти лет совместной работы и дружбы. И в нем, конечно, получилось переосмыслить юношеские надежды. Что сохранилось, а что изменилось в ощущении мира и себя за эти годы?

Ж: Отрефлексировав наш десятилетний путь, я рад, что получилось сохранить хорошие отношения. И еще благодарен, что нахожусь полностью в музыке. Антон еще борется, но мы близки к тому, чтобы из рутины остаться только с «Бюро».

А: В работе мы с Женей уже настолько синхронизировались, что он иногда устраивает троллинг-ивенты, где в музыке специально добавляет штуки, которые заденут мои струнки. Но во многом мы как инь и ян. Женя за десять лет нашел то, что я все эти годы пытался сохранить, — ощущение музыки как главного в жизни. Еще на первой репетиции я понял, что хочу заниматься этим всю жизнь, а Женя изначально относился к музыке как к сайд-квесту.

Мы познакомились, когда мне было 19 лет. Сейчас я с легкой улыбкой смотрю на того протестного максималиста. Много наивности было и про индустрию — казалось, что музыки достаточно. Сейчас она все еще в центре, но есть много запятых, и оказывается, что порой творческая часть занимает не так много времени, как организационно-операционная. Сильно увеличилась ценность времени. Сейчас после концертов мы выходим к людям, чтобы пофотографироваться, пообниматься, поговорить, и потом я хочу спать, а не на афтепати или тусовки.

Мы попали в категорию «молодые начинающие музыканты», но почти все коллеги по цеху младше нас — мы свои среди чужих, чужие среди своих. Как правило, люди к этому возрасту либо уже состоялись в карьере, либо повесили на гвоздь музыку и занимаются нормальной работой. Мы умудрились пройти между каплями дождя и оказаться на заре карьеры, будучи довольно взрослыми. Рома и Тема еще чуть старше нас. В случае с Темой, насколько я понимаю, мы как раз заставили его снять гитару с гвоздя, когда позвали в фулл-бэнд. 

Антон, а какая у тебя работа вне музыки?

А: Я айтишник, но занимаюсь всем, что не связано с кодом: продакт- и проджект-менеджментом, UX-дизайном, немного HR. Гибкий график, можно работать из любой точки мира, нет жестких KPI, грейдов. И мне часто говорят: «Как можно жаловаться на такую работу?» А я отвечаю: «С музыкой никакая работа не сравнится». Тур был жестко выматывающий, мы заболели оба, и я приехал вымотанный, но счастливый. И выходить в понедельник на работу было пыткой при всей моей любви к ней и коллегам. 

Если продолжать тему пути от юности к зрелости, в песне «КАП» есть строчка о том, что вы проигрываете себе ребенку. Отсюда вопрос: в чем вы чаще всего проигрываете себе как детям? 

А: В беззаботности, легкости. В детстве были силы и время на гонку за смыслом, поиск себя и минимальную вовлеченность в окружающий мир. Сейчас в вечной гонке, у которой нет понятного финиша, где я уже устал, ребенок еще бежит. Стало сложнее, но это и неплохо — чем труднее, тем ценнее. 

Ж: Я не проигрывал, а очень долго шел наравне с собой ребенком, так как не понимал, что я хочу делать. В школьных сочинениях «Кем я хочу стать» писал странные вещи, не был уверен. Поступая в университет на юриста в околозрелом возрасте, я понимал, что это не моя история. Потом нашел себя, но скажи мне лет 10–15 назад, что я буду делать то, что сейчас, ответил бы: «Вы шутите. Пойду в футбол поиграю». 

Какие музыкальные приемы помогли вам передать хаос и распыление в новом альбоме?

А: Я легкий протестант против стандартной структуры песни: куплет, припев, куплет, бридж, громкий припев. Во времена моей сольной экспериментальной деятельности у меня были песни-триптихи. С Женей мы долго согласовывали, как это может существовать у нас. В новом альбоме есть трек «Тупик самообмана», где одна часть прерывается другой, и они, кроме гармонии, ничем не связаны. Мне нравится рассматривать песню с точки зрения драматургии, где есть завязка, развязка, катарсис, кульминация, но мы все равно часто возвращаемся к стандарту. Хотелось бы, чтобы альбом был как бобы из «Гарри Поттера», где не знаешь, что попадется. 

А после «Долгой ночи» идет «Фильтр-кофе», снова на немного более легких вайбах. 

Ж: Мы распылялись как раз больше жанрово. 

А: И прикололись знатно. Ничего нового не изобрели, но добавили разные штучки: эдлибы, голосовые сообщения, слава богу, не от бывших, как это принято у рэперов. Я листал аудиосообщения в переписке с Женей и попросил сказать, где остановиться. Выпало «это я люблю», мы добавили его в «Фильтр-кофе». В последнем треке мои диктофонные записи: еще для альбома Женя сэмплировал мои бэк-вокалы, рисовал. Мы любим играть с автотюном, а для инди-музыки это редкая история. От песни «Куда они плывут» был шок не только у слушателей, но и у нашей команды. Мне нравится, когда оно получается случайно: тогда я в микрофон показывал Жене его парт и кривлялся, гиперболизируя его манеру пения. А Женя это записал, наложил жесточайшего автотюна, и у нас получился парт рыбы, которая превращается в человека.

А как вы пришли к экспериментальному звуку в «Как раньше»?

А: Это Женина демка, в которую я пришел в квази-рэпе, чтобы отрефлексировать то, что у меня происходило в жизни. Женя любит Gruppa Skryptonite. Мне кажется, он вдохновился этим форматом, когда оно немного хип-хоповое, но есть и музыкальность.

Ж: Мне очень нравится не скрывать эту очевидность, такая была идея. Наверное, я хотел бы, чтобы у людей сразу возникал такой мэтч с группой «Скриптонит».

Я заметила, что в российском инди достаточно много ребят из разных регионов. По вашему личному опыту, как складывается процесс пробивания в большую индустрию из других городов? И почему именно в инди-музыке получается создать региональное разнообразие?

А: Отличный вопрос, очень музыковедческий. Здесь будет только версия. Наша родная Карелия инди-музыкой не славится. Что здесь, что в Скандинавии, которая тоже на этой широте, любят тяжелую музыку. Второй слой — этномузыка, что свойственно для этнических регионов, к которым республика тоже относится. Мы очень любим Карелию, но это все-таки провинция, Петрозаводск очень маленький, 250 тыс. жителей. Наверное, нужно обладать невероятной силой воли и верой в себя — начальный уровень сложности у тебя довольно экстремальный.

Ж: И вот стольким везением. (Женя разводит руками.)

А: Я каждый раз пою оду рекомендательным алгоритмам, потому что они везение в чистом виде, фортуна, рулетка. У инди сейчас ренессанс. Тоже до нас дошло чуть позже, чем до Запада, там феномен инди был в десятых годах. Единственное, у нас люди забывают, что инди — не жанровая история, а позиционная. И представляют нежных бедняг с гитарами, которые сразу из перехода вышли на сцену.

Инди — как значок начинающего водителя на машине. Я недавно пытался убедить ребят, что это хорошая метафора: если нужно время потолкаться в потоке, чтобы к тебе относились снисходительно, то лепи. Снимешь, когда поймешь, кто ты на самом деле. А если ты сразу понял после автошколы, то лучше не лепи, потому что в некоторых ситуациях будут думать, что ты еще начинающий водитель — подрезать, обгонять. Я понимаю правила игры, и то, что мы инди-группа, меня устраивает, но в идеальном мире я бы не хотел вешать этот ярлык на себя. 

Какие эмоции у вас от предстоящих масштабных концертов в Москве и Петербурге?

А: Я приехал в Петрозаводск, чтобы репетировать. Парни три месяца потели, и у меня снесло башню, потому что это очень здорово, я в восторге. Но тревожно — мы замахнулись на большие площадки. Страшно было их бронировать, но мы осмелели на фоне успеха песни «Все еще люди». Большое предвкушение, хочется показать людям, как мы выросли со времен последнего крупного сольника в 2024 году. Звук улучшился, раскованности и комфорта на сцене стало больше. 

Ж: Воспринимаем это в том числе и в виде челленджа. Как бы ответственно мы ни готовились, как бы нам ни нравилось, когда выйдем на сцену, чувствовать себя будем по-другому. 

А: И не все от нас зависит. Каждый раз челлендж — справляться с новыми вызовами, от происшествий на саундчеке до самого выступления. У меня уязвимые голосовые связки, и когда я нервничаю, они становятся такими вдвойне. И у нас есть прикол: что мои связки выкинут в самый ответственный момент на этот раз?

Мне как раз сегодня попадалось видео про то, что сейчас концерты позволяют людям собраться вместе и становятся именно шоу, где музыкант — уже не просто исполнитель, а именно артист. Как вы относитесь к тому, что так меняется отношение к концертам?

А: Это правильное отношение. В наушниках качественнее слышны все дорожки, но ты приходишь за новым опытом, хочешь посмотреть, что артист может добавить в лайве, на взаимодействие между музыкантами, на их химию, услышать интересные истории между песнями, переходы. Концерт — отчасти перформанс. Все равно в центре музыка, нужно попадать в ноты, в метроном, но хочется, чтобы люди ощущали что-то большее. И момент единения, сопричастности — для нас тоже важная история. Всегда чувствуешь себя лучше, когда стоишь в ряду с людьми, с которыми вы в чем-то сходитесь.

И получается созвучно с идеей «Все еще люди». Небольшое лирическое отступление — я прочитала This Is Water, когда готовилась. Там есть вопрос «И кто все эти люди?». И тут же возник ответ: «Все еще люди», классно соотносится.

А: Эссе This Is Water (речь американского писателя Дэвида Фостера Уоллеса перед выпускниками Кеньонского колледжа в 2005 году. — Прим. SRSLY) в меня попало навсегда. Мы проходили Уоллеса на последнем курсе филфака, у меня даже есть тату с его названием. И наш первый мини-альбом «что такое вода» — про то, как я пропустил This Is Water сквозь себя. А его отражения нахожу и в последующих наших работах. 

В рамках подготовки альбома вы заколлабились с разными партнерами с пчелиной тематикой. Удалось ли вам побывать на пасеке или попробовать новые сорта меда?

А: Мы заколлабились с «Пчелошерингом». Там человек, занимающийся пасеками, решил добавить элемент сопричастности: арендуешь улей, целиком или часть, тебе идет мед, и можешь следить в реальном времени, как дела у твоих пчел. Планируем поехать на пасеку и пообщаться вживую. У нас случилась какая-то пчелино-медовая обсессия, не знаю, есть ли сорт, который я не пробовал. Другая коллаборация –– с человеком, который пришел делать нам тур, и оказалось, что у него своя чайная в Омске. И мы сделали брендированную медовую габу.

Ж: Сорт сделан не под нас, он давно существует, просто подошел. Называется «Габа Ми Сян», с медовым привкусом.

Последний вопрос: какие четыре звука у вас ассоциируются с новым альбомом?

А: Жужжание пчелы, конечно же. 

Ж: Расстроенное пианино.

А: А ты хорош! Трубление слона. У нас в последнем треке есть кусочек сэмпла. Я прямо слушал и говорю: «Женя, нам здесь нужен слон». Чем крыть будешь?

Ж: Звук дороги, передвижение куда-то, без разницы, на каком транспорте. Ощущение, что постоянно в пути.