Стараниями дистрибьютора A-One 18 февраля в кинопрокат вышла «Необратимость. Полная инверсия» — перемонтированное в обратном (то есть последовательном) порядке альтернативое прочтение культового и скандального фильма, наделавшего шума в Каннах 19 лет назад. Режиссер Гаспар Ноэ демонстрирует, как с помощью монтажа не только меняется звучание истории, смещаются ее акценты и обретаются новые смыслы, но и обнажается трансформация самой современности и современника, сущностно инвертируются эпоха и ее дух.
Тем, кто не видел оригинальную «Необратимость» (2002), стоит знать лишь логлайн: женщина подверглась насилию, а двое мужчин — ее бывший и настоящий — бешено носятся по ночному, разлагающемуся, падшему Парижу в попытках найти виновного. Значение имел порядок нанизываемых событий — от «после» к «до», теперь пересобранный от «до» к «после». Работая над «Вечным светом» (2020), Ноэ решил ради эксперимента перемонтировать «Необратимость», сделав бонусом для Blu-Ray-издания фильма, над которым параллельно трудился. Результат, заключавшийся лишь в перемонтаже в другом порядке, без удаления сцен или диалогов, удивил его, завершившись премьерой альтернативной версии в Венеции.
Такой «перераскрываемой», отпирающей новый ракурс восприятия стала линия Алекс (Моника Беллуччи), которая превращается из безмолвной жертвы, девять минут подвергаемой жесткому насилию в знаменитом красном переходе, в женщину, которая мечтала, любила и жила, пока стечение обстоятельств не сыграло с ее реальностью злую шутку, срифмовавшись с ее снами, словами, мыслями. В оригинальной версии, двигаясь от конца к началу, зритель держал фокус на безумном, обсаженном до делириума Маркусе (Венсан Кассель), охваченном первобытной яростью мщения — как выяснялось уже потом, за свою искалеченную подругу. Его попутчик Пьер (Альбер Дюпонтель), свершавший не менее дикое насилие в самом начале, как персонаж постоянно ускользал из вида, высвечивая варварство Маркуса и пряча собственное темное, животное, «жуткое» за философскими рассуждениями классического интеллигента о беспочвенности мести, посредством обратного монтажа отстраняясь от своего поступка.
В новой версии Пьер «проявляется»: вырисовывается его характер, неугасшая, обросшая травмами любовная привязка к ушедшей от него Алекс (шуточные требования поведать подробности достижения оргазма «счастливой парой» полны внутренней непрожитой обиды, неотпущенной надежды). К финалу все отчетливее становится его мотивация размозжить голову предполагаемому насильнику (в оригинале могло теряться, «того» парня в итоге убили или нет). Пьер становится жертвой трагического преломления судьбы не менее (но и не более), чем Алекс. Степени сравнения «жертвенности» невозможны в этой дикой пляске смерти, вцепившей в свой вихрь случайных персонажей, как ребенок хватает песок в кулачок, а затем крошит в воздушное пространство. Нет никого виноватого, нет никого правого, нет жертв. Есть просто жизнь, бытие — и его саморазворачивание: круговерть райского зеленого газона; белый, стробоскопирующий шум.
Последовательный монтаж показывает это самораскрытие жизни кристальнее, чем логика обратного повествования, отматывавшая время назад и обнажавшая события, насыщая простую историю древнегреческим трагизмом. Теперь, как и сам Ноэ признает, это просто «драма». Когда зритель нулевых узнавал, что изувеченная Алекс, оказывается, была беременна, — это звучало как иерихонские трубы, созывая набатом к отмщению великому несправедливому Фатуму, поднимая вопросы поистине самой теодицеи, злого Божества. Увидев историю в естественном развитии, зритель понимает, что мстить некому и нечему. Мщение происходит в первую очередь самому себе. Ответы на вопросы даются самому себе. Реальность и ирреальность утрачивают границы, что из них что формирует — неясно.
Алекс, читающая книгу об экспериментах со временем, видит во сне красный тоннель, расколовшийся надвое, и провозглашает сон вещим, подразумевая свою беременность. Она говорит Пьеру: главное не удовольствие партнера, а свое собственное (подразумевая, что из него и идет обмен удовольствиями). Но то, что она подразумевает, оказывается ложным — а реальность программируется из произнесенных слов. Изнасилование в тоннеле предстает смелой подавленной фантазией подсознания Пьера, вожделеющего сквозь долгие годы неудач наконец довести до оргазма «холодную» Алекс, превратившись в рычащего зверя (соперника Маркуса он постоянно сравнивает с приматом). Во время сцены на заднем фоне появляется черная линчевская фигура, замершая и повернувшая назад. Случайный испугавшийся прохожий? Или ужаснувшийся своим грезам Пьер, выходящий с вечеринки уже измененным, будто чувствующим наперед? Реальность сформирована, и ответственность за случившееся он, минуя инфантильного Маркуса, возьмет на себя.
Как и тогда, актуален визуальный язык Ноэ, не литератора, но кинематографиста. Камера — скачущая, переворачивающаяся, взмывающая и ниспадающая, одухотворенная и беспристрастная — проживает эмоции в реальном времени. Паническое вспышечное бегство по коридорам адского «Ректума», таящего в своих подвальных норах многоразовое насилие «на заказ». Остановившееся время «насильно» насилуемой — раз и навсегда — женщины, которой в лицо, замерев, смотрит камера-необратимость. Танцующее время влюбленных, просыпающихся в уютной квартире, над кроватью которых висит плакат кубриковской «Космической Одиссеи», тоже рассуждавшей о времени и его вопросах.
Вселенские ли масштабы принимают эти вопросы или частные, доведенные до «бедной» событийной линии, не столь важно. Проснулся, улыбнулся, поехал на вечеринку, умер. Все бессмысленно, все наполнено смыслом. «Время все разрушает», «Время все обнажает». Послесловия поменялись, но они друг от друга не сильно отстоят. Время милостиво, время абьюзивно. Жизнь — это ты и партнеры, ты и твое порождаемое. Сборы на вечеринку перед входом в тоннель. За ним — мерцающий в пустоте стробоскоп либо зеленый газон резвящихся детей. И так без конца, что вперед, что назад.
… В «Инверсии» вырезана коротенькая сцена, где Алекс безмятежно дремлет на нерасправленной постели: одна, после парка, не раздеваясь, на груди с загадочной, так поразившей ее книгой о парадоксах времени. Она избыточна в новой, последовательной, структуре, но именно в этот момент героиня словно разламывает и размыкает структуру времени, оставаясь в ней вечной посреди тысяч жизней и тысяч эпох. Ради этого 25-го кадра, косвенно отвечающего на вопрос с другого прикроватного плаката: What’s Love?, точно стоит смотреть обе версии подряд. Как и советует делать Ноэ, всегда за эросом и танатосом эфемерной пыльцой подмешивающий любовь в космос, а космос — в любовь.
