Балкон, парижская улица и картотека психотерапевта. География кино в 2025 году

Сколько воспоминаний нужно уместить в один дом, чтобы трещину дали его стены? Или чтобы он наполнился прошлым настолько, что перестал существовать вовсе, превратившись в сентиментальную ценность, капсулу законсервированной памяти. Как когда-то слышно было материнские психотерапевтические сессии через трубу угольной печи, говорит дом и сейчас, рассказывая о печалях. О скорбном коллаборационизме предков. О чувстве вины. О ссорах. О разводах. Было дело, скандинавский классик Густав Борг (Стеллан Скарсгард, «Сентиментальная ценность») хотел снять в этих стенах кино, да пространство воспротивилось, потому что… Неправильно. Все должно быть на своих местах. А от сентиментальных ценностей иногда стоит избавляться ради высших целей. Например, чтобы кино все-таки было. И буквально, и фигурально. 

Джармуш мыслит дом через встречи родни. Вымученные. Отрепетированные до мельчайших движений. Маленькие пьесы, которые не меняются годами запланированных чаепитий. Жилище — пластичная декорация для поддержания образа. Отец (Том Уэйтс, «Отец мать сестра брат») маскирует свой достаток под небрежную, провинциальную развалистость. Мать (Шарлотта Рэмплинг, «Отец мать сестра брат») содержит дом в педантичной простоте. Плохо будет, когда такую постановку снимут и возвращаться будет уже некуда. Удивительно, но такие будничные спектакли держат на плаву — еще бы набраться смелости хоть разок в них импровизировать. 

Ван Сент, наоборот, держит дом за последний невзятый бастион. Именно в свою крепость приводит взятого в заложники сынка ушлого миллионера обиженный капитализмом усатый трудяга-доходяга (Билл Скарсгард, «Провод мертвеца»). Пока под окнами многоквартирного гнезда снуют копы, у гневливого похитителя и взятого на мушку заложника постепенно начинает течь крыша (вновь в обе стороны смыслов). Сами того не замечая, в этих расплывчатых полуночных приступах паранойи они пройдут через что-то важное, что едва ли вновь повторится в их заурядных, в общем, историях. 

Пережив автокатастрофу, меланхоличная пианистка Лора (Паула Бер, «Отражения №» 3) оказывается в чужом доме, подобранная для реабилитации доброй местной женщиной. Когда-то на ее месте была другая девушка. Теперь же Лора носит ее одежду, спит в ее постели и играет за ее инструментом, понемногу теряя собственную идентичность, словно впадая в сладкую дрему. Близкие сердобольной хозяйки не торопятся останавливать это иммерсивное представление, ведь обеим героиням от этого соседства становится только лучше. Вместе их объединяет дом, в поломанных частях которого искрят утрата и горечь. За пределами этого загородного забытья все закончится.

Где-то среди многочисленных аудиозаписей сессий, педантично расфасованных по секциям и деревянным шкафчикам, лежит заветная кассета, на которой, если вникнуть, кажется, звучит разгадка, способная распутать случившееся (само)убийство пациентки. Или все же нет и это лишь записанное слезное отчаяние доведенной до срыва женщины? Психотерапевт Лилиан Штайнер (Джоди Фостер) и рада бы разобраться, да эту злосчастную картотеку то и дело разграбляют, словно в ней и правда можно найти постыдную истину. Кажется, в подсознании и то надежнее, чем в этом злачном местечке для сессий.

Страшное место, откуда сбежал режиссер Франко Мореско. Он ставил фильм по мотивам судьбы театрального неоавангардиста Кармело Бене, но, заподозрив коллег по площадке в убийстве кино, спешно ретировался в монастырь. По сведениям очевидцев, все не задалось с самого начала. Опоздания. Задержки. Срывы. Но можно ли винить во всем творческий тупик распалившегося художника, если жизнь сама по себе абсурдизм хлеще Ионеско и Беккета? В этой псевдодокументальной портретной фреске, где героем выступает то сам Мореско, то Кармело Бене, съемочным материалом оказывается судьба как таковая. Важно то, сможешь ты сказать, по итогу, была ли она Bene или нет…

Только за границей буржуазная наследница Дженнифер (Джессика Честейн) могла стать простой влюбленной в подающего надежды танцовщика Фернандо (Исаак Хернандес) девчонкой. Франко привычно рассуждает о неравномерном распределении сил в отношениях (любых: семейных, любовных, классовых). И решающим фактором в «Мечтах» оказывается именно власть через место. В Америке — решает ее капитал и корыстное нежелание контролировать любовника. В Мексике — их отношения пройдут через ее слабость, перед, банально, мужской силой.

Что такое национальный характер, менталитет да даже придурь? Определяет ли их география? И если да, в чем свойство этого уникального кода? Возможно, в том, что, когда ты заговорился со старым приятелем, который влетел в кузов твоей новенькой иномарки, тебе плевать на образовавшуюся на дороге пробку. Или в том, что за футбол здесь болеют столь отчаянно, что сердечный приступ на стадионе — никому не в новинку. А может, в бесконечном сравнении себя с испанцами… Но куда этим баскам до аргентинцев? Может, место, где ты вырос, все-таки определяет, кто ты есть…

Тот случай, когда в путешествии даже такой придурок, как Рафаэль Кенар (художественный ли вымысел, что восходящая звезда французского кино заправский selfish, остается пространством для догадок), пытается избавиться от грусти расставания. В этой заразительно идиотичной мокьюментари-комедии его лирический герой ищет шамана для толкования снов и, чего греха таить, дурман-отвара, но утешение придет не в спиритических сессиях, а в том, чтобы совладать с одиночеством, которое приходит к нему по ночам в образе кондора. Именно эту птицу Кенар и встретит в Перу. Значит, путь был не напрасный.

Вечность, где тонут не только корабли, но и судьбы, сами того не замечая. Два великовозрастных полудурка, мнящих себя великими авантюристами, и студент-архитектор (Филиппо Скотти, «На посошок») ввязываются в спонтанный алко-трип, добираясь до Местре (не более 10 минут на поезде) пару суток. Обостряющая чувство смерти Венеция никак не провоцирует пропащих лбов суетиться, они лишь защитно оттягивают следующий шаг, выпивая еще по одной напоследок. Застенчивый студент, напитавшийся не только хмелем и пагубным примером, но и культурой, выбирается из этой серой зоны размеренности и лени, чтобы что-то в своей жизни сделать. Например, таки сесть в поезд и нагрянуть к девушке, в которую влюблен.

Во все тех же венецианских широтах любил Данте Алигьери (Оскар Айзек, «Рукою Данте») в фильме Шнабеля. Чувствовал страстно и самозабвенно. Сквозь века. Настолько, что, переродившись в нью-йоркского прощелыгу (такие обычно в миру еще и писатели-неудачники), вновь туда вернулся. За возлюбленной (Галь Гадот, «Рукою Данте») и рукописью. Потому что даже через столетия есть вещи (грандиозные и постоянные), которые остаются нам принадлежать. Это и любовь, и творчество. Большего не нужно. 

Признанный флейтист Паули (Самуэль Куяла) возвращается в отчий дом после срыва. На горизонте запланированный концерт для местных, но академисту удается разве что в сердцах сломать инструмент, лишь бы никогда его не видеть. В музыку его возвращает бывшая школьная подружка Ирис (Анна Розалиина Кауно), основательница экспериментальной группы, в которой трубки, стекла и другие неочевидные предметы звучат порой громче, чем вокал и гитара. 

В Рауме даже ночью можно найти свет. Он пробивается с музыкой, любовью и дружбой. Наверное, дружба здесь даже важнее любви. Она тянется дольше и не столь иллюзорна, как собака-голограмма, с хозяйкой которой у Паули завязывается грустная интрижка. Другу хочется верить, когда тот, глядя в глаза, убеждает тебя, что лучшее впереди. Вечное возвращение домой успокаивает Паули, которого почти проглотил мрак-печаль. Нужно лишь записать водосток. Зафиксировать гром. И свести вместе с вокалом. Еще лучше, если петь придется те слова, что просит душа. Да, ограниченный тираж вашего альбома, скорее всего, останется в чулане, если не устроить перформативный акт его сожжения, но вы будете свободны, а может, даже счастливы. Чудесный фильм для тех, кому так же плохо, как Паули. Намного лучше одноименной песни группы The Smiths.

Пианист Матиас (Франсуа Сивиль) по зову своей наставницы (Шарлотта Рэмплинг) навещает Лион, чтобы отыграть с ней пару прощальных концертов. Ноги сами собой приведут его сначала к сыну, а затем и к матери мальчика Клод (Надя Терешкевич), из-за терзаний по которой музыкант когда-то сбежал на другой конец света. 

Лион — место, которое формирует Матиаса: из нитей его улиц, скверов, парков и закоулков сплетено панно его жизни. Оно вполне могло бы висеть в холле какой-нибудь консерватории. Этот узор, как на ладони раскинувшийся перед ним, побуждает решать. А в японской ссылке, играя в оркестре, герой не думает, ведь удобно быть частью: мелодии, коллектива, полифонии. Но Лион — другое дело, этот город вырастил Матиаса, привел к нежному выбору — пианино вместо скрипки, столкнул в студенчестве с Клод и позволил взять ответственность над этой романтической дилеммой уже ей, ведь на горизонте было два кавалера. Одного она выбрала в отцы, другой пораженчески запропастился на Востоке.

 

Смысл в том, чтобы подчиниться, прислушавшись к своему одинокому голосу. Быть всесильным снять ботинки у инструмента, сыграв на важном прослушивании любимого Баха в обход обязательного Шопена. Как и всегда у Деплешена, в нашей повседневности есть беспрекословные, притягивающие и отталкивающие фундаментальные силы. Любовь и ненависть. Вот и Матиас, вернувшись в Лион, наконец, находит волю выбрать себя. Даже если для этого нужно превозмочь любовное притяжение.

Кинематографистов в музее Оранжери в прошлом году толпилось едва ли не столько же, сколько в любое время суток обычно бродит ценителей и равнодушных проходимцев с фотоаппаратами в панорамных залах «Кувшинок». Возможно, это знак, и мы вновь разворачиваемся к фундаментально-неуловимым основам импрессионизма. И впечатления, эфемерные, как игра солнечных лучей или морской бриз, приставший к тебе на пристани, вновь становится необходимым прочувствовать на экране так же играючи, как другие когда-то это делали на холсте. 

 

Кувшинки были местом уединения не только для героев Клапиша. В малоудачном прошлогоднем французском травелоге по Парижу эпохи летней Олимпиады «Вторая жизнь» затюканная слабослышащая сотрудница консьерж-агентства (Агат Руссель), отключая слуховой аппарат, систематически медитировала, глядя на полотна Моне. И вскоре она смогла испытать вовне (на улицах) столько же эмоций, сколько обычно волнительно внимала, созерцая Моне. У Клапиша же связь куда сильнее. Ведь герои «Цветов времени» находят с импрессионизмом не только духовную, но и родственную связь. Так, нахождение в залах Оранжери юного наследника Клода Моне приобретает особый сентиментальный смысл. 

В одной известной песне 90-х у лирического героя в груди был гранитный камешек, а вот у архитектора Шпрекельсена (Клас Банг) — куб. Спроектировавший к тому времени лишь четыре храма и свой собственный дом датчанин оторвал эту идею буквально от сердца и позволил обозначить через нее историческую ось Парижа. Выиграв конкурс тогдашнего президента Миттерана, Шпрекельсен видел монумент как памятник гуманизму. Однако фильм Стефана Демустье демонстрирует, как упрямый художник идеалист иссякает, пока его дело (и метафорическое тело) жизни разбухает все сильнее, и в сроках, и в ресурсах. Это история о том, как один величественный и проблемный куб в центре французской столицы сдавил сердце своего создателя настолько, что оно не выдержало.

Вроде бы все прозрачно. Желтые жилеты. Мальчишка-демонстрант, изуродованный и травмированный до полусмерти. Повинная группа фликов из отряда быстрого реагирования, но эта улица… Слепая зона. В ней то и пропадет сотрудница департамента внутренних дел Стефани (Леа Друкер), забывая о себе и семье, но упрямо возвращаясь на место стычки, чтобы выявить неудобные факты. Этот фильм — мозаика записей, снимков, документов и отчетов. Из которых Стефани пытается собрать несколько треклятых роковых минут. Но разве в нашем мире бывает что-то объективное? Особенно правда.

Забытого и несостоявшегося поэта Эда Сексберга (Уильям Дефо) буквально откапывает из почтового небытия, где писатель благополучно обитал последние несколько десятилетий, кружок богемных розовощеких юнцов, воображающих себя контркультурной элитой. Раздобыв его сборник на какой-то барахолке, молодые ценители возводят пыльного нью-йоркца в культ и зазывают присоединиться к ним на общих собраниях. Там, за столиком кафешки, где в одном помещении злобно зыркают друг на друга и старомодные «энтузиасты», и самодовольные тиктокеры, Сексбергер вновь почувствует себя важным и нужным. Но принесет ли его растущая зависимость от этого места, мнения его резидентов и влюбленности в местную «приму» (Грета Ли) радость? Если новые стихи не пишутся. А старые, кажется, никто толком и не читал.

А снег идет, а снег идет

По щекам мне бьет, бьет

Болею очень, температура

Стою и жду тебя, как дура

Снежинки ртом ловила, очень мило

Клевый вечер, делать нече

Там, где нет тебя

Стояло в ботаническом саду дерево. По человеческим меркам — долго, обосновавшись на месте еще к началу прошлого века. По меркам двулопастного Гинко (так называется вид) — наверное, можно скучать и до межгалактического армагеддона. Говорят, спокойно спят слоны. Зато беспокойно дерево… А так и не скажешь. Оно наблюдает за судьбами и что-то тихо говорит. Застанет мудрый Гинко и инициативную студентку, чью упертость проверит на прочность седобородо-патриархальная система университетского образования. И влюбленного юнца, решившего присмотреть за домашней геранью подружки. И ученого нейробиолога (Тони Люн), от локдауновской скуки решившего Гинко изучить. Разглядываем его и мы, углубляясь вместе с корнями вниз по столетиям.

Две лучшие подружки, молчаливая фермерша Аргиро (Хара Кириази) и экстравертная маникюрщица Аннета (Памела Ойкономаки), навещают мрачную медвежью пещеру, что по преданию хранит во тьме несчастье. Точнее, внутрь заглянет лишь одна из них. Вторая пройдет мимо, в мыслях уже переехав в столицу региона, где на весь град лишь три клуба (и все стрипушники). 

Разлука и правда подарит великое несчастье обеим. Аргиро окажется на грани продажи участка. Аннета затоскует в квартирном заточении с будущей свекровью. Но экзистенциальный конфликт здесь носит чувственно-природный характер, героиням тяжело не только друг без друга, но и без высшей, античной гармонии. Она такая же тишайшая, как и будни в самом укромном и нетронутом уголке Фессалии. Для идиллии не нужно много, только два человека и покой. Непременно вдали от озлобленной толпы, что так и норовит осудить «легковерную» маникюрщицу, что готова бросить мещанское благо, разделенное с мужем-полицейским. Но разве ежедневные бдения с тещей телеэфира не есть та самая медвежья пещера несчастья? В конце концов, все это мысленный зверь. Своего человека не спутаешь ни с кем, достаточно просто помолчать рядом. Тогда и грозный мишка, обещанный инфернальной пещерой, останется брошенной плюшевой игрушкой на земле. 

Давайте так, в графе «место» могли быть точки и конкретнее, и опаснее. Но самыми громкими в фильме Лапида оказываются взрывы в лентах соцсетей. Именно они корежат реальность и нарушают покой профессионального тусера Йода (Ариэль Бронз), который за утренним смузи в парке погружается в ужасы конфликтного мира. Символически Йод погибнет неоднократно. Но его бессмысленная судьба, не сможет завершиться настолько бесславно. Наверное, когда-то он был котом, иначе как объяснить, что едва ли не каждую из своих жизней он то и дело проводит на четвереньках либо в очередном хореографическом пируэте под заедающий дискотечный евротреш, либо буквально вылизывая ботинки олигарху с лицом Алексея Серебрякова. Да-да. Мир удивительное место. И на какой бы компромисс ты ни пошел, главное — не остаться в нем в одиночестве.