Злая ведьма Запада, aka Эльфаба (Синтия Эриво), растаяла стараниями малютки Дороти — та просто добавила воды. Вприпрыжку разнося грязь по желтой кирпичной кладке, счастливая ребятня доставляет благую весть в деревню жевунов, где местные начинают допытывать добрую волшебницу Глинду (Ариана Гранде) о том, как вообще становятся плохишами, и знала ли она коварную чародейку лично. Блаженно призадумавшись перед тем, как улететь на портативном мыльном пузыре обкашливать вопросики с Гудвином (Джефф Голдблюм), девушка пускается в студенческие воспоминания. Аккурат, пока тлеет чучело злодейки.
Эльфаба росла нелюбимым ребенком в семье провинциального мэра — ее зеленая кожа была знаком неверности супруги чиновника, загулявшей с коммивояжером, что при встрече спаивал женщину болотной бурдой, благодаря чему девочка с детства воспитала в себе способность магически психовать: дистанционно кидать в задир камни, выбивать стекла и переворачивать мебель. Провожая младшую сестру (Марриса Боде) в университет Шиз, Эльфаба вновь находит повод праведно выбеситься, и на радость директрисы (Мишель Йео), перманентно пребывающей в поисках колдовских талантов, в сердцах разносит институтскую площадь. Девушку немедля зачисляют в академию и селят с мажоркой-карьеристкой Галиндой (буква «а» исчезнет из первого слога чуть позже). В конце концов, именно заклятым соседкам придется узнать всю правду об Изумрудном городе так похорошевшем при Гудвине.
Почему «Злая» зашла массам? Нет, не ряженым ортодоксальным бродвейским фанатам, которые отстаивали очереди у касс американских кинотеатров в розовых платьицах Глинды или остроконечных шляпах Эльфабы, и, заполучив заветный билет, устраивали из киносеанса акт насильственного караоке, — а залетным зрителям, кто в лучшем случае был шапочно знаком с чаяниями Дороти и ее бедовой труппы андердогов. Виной тому, кажется, затяжная тоска по школе чародейства и волшебства. Вникая в проблему локального неравенства, говорящих животных (включая заслуженных профессоров), потихоньку загоняют в клетки, чтобы те одичали и не вякали, Эльфаба успевает пару раз прогуляться впотьмах по окрестностям Шиза и полушепотом обсудить повестку дня со своим болезно срывающимся на блеяние преподом Козлом (Питер Динклэйдж). Где-то на пару минут в процессе этих заговорщицких ходок можно словить вайб «Гарри Поттера», когда все насущные теории заговора проговаривались на дружеской планерке в сторожке Хагрида.
Но даже с таким приятным дежавю удовольствие от «Злой», как сурьезной фэнтезийной саги, все равно сомнительное — сродни попытке почувствовать себя на американских горках, скатываясь на ледянке с холма одного из панельных дворов условной Балашихи. Впрочем, для самых неискушенных, стенания правдорубки Эльфабы вполне сойдут за новую прошивку дошкольного политического учебника (в качестве которого уже годами зачем-то юзают «Поттера»). Помимо очевидного ксенофобского подтекста — от зеленокожей героини наигранно шарахаются, как от чумной, это еще и краткий гайд по устройству репрессий и топорных политтехнологий, побуждающих электорат Гудвина возненавидеть все тех же животных. Со сменой полюсов обычно связывают и ревизионизм «Злой» как наследницы «Страны Оз». Что если некто плохой виделся таковым остальным лишь из-за своего одиночества? Но «Злая» — что ни делай — в киноэквиваленте лишь шизанутый Бродвей, а не трактат о добре и зле. Работая в сказке без полутонов, место антагониста (оказавшегося хорошим) все равно занимает кто-то другой, а от перемены мест слагаемых…
Гранде умело косплеит Эль Вудс из «Блондинки в законе» (2001), и ее огламуренная максима о том, что «имидж — все» подходит «Злой» куда больше статуса детской проповеди, осуждающей приспособленчество. Ведь этой мудрости нас учил еще мюзикл «Чикаго» (2002), когда в кадре заводили нетленку про «Шику блеску дай». Но, чтобы сделать из аншлагового сценического представления кино, нужно нечто большее, чем излюбленный метод режиссера Джона М. Чу — «шаг вперед» (pun intended) и три назад. «Злая» — фильм пусть временами и увлекательный, но по блеклости художественной мысли едва отличающийся от видеоверсии исходного спектакля. А по отношению к фан-базе этот конформизм едва ли не более пагубный.
Максимус (Рассел Кроу) почил 16 лет назад, а римский воз и ныне там. Империю доят братья-извращенцы Каракалла (Фред Хекинджер) и Гета (Джозеф Куинн), благословляя своего военачальника Акация (Педро Паскаль) завоевывать все новые земли (впереди Персия и Индия) с той же легкостью, с которой обычно посылают за хлебом. Последний штурмует неприступные города Северной Африки с тяжелым сердцем и катастрофическим выгоранием, потихоньку подумывая, если не о пенсии, то о мятеже. На стороне вдрызг проигравших выделяется добрый молодец Луций (Пол Мескал) — потерявший по итогу баталии как любимую, так и дом. Мужчину пленят и продают гладиатором амбициозному купцу Макрину (Дензел Вашингтон), пообещавшему новому активу взамен побед на Колизее голову Акация на блюдечке. Попеременно расправляясь с оппонентами, все вышеперечисленные мечтают каждый о своей проекции Рима, но только у Луция есть серьезные наследственные притязания на престол.
Чтобы вновь всласть наиграться в солдатиков, праотцу креативного пофигизма (и просто живой легенде) Ридли Скотту на этот раз пришлось взять на себя тяжелые франшизные обязательства. Потому, между очередной опереточной сценой политической резни и экстрим-сеансом на арене всуе либо поминают Максимуса, либо вовсе в характерной манере с трагичным видом просеивают сквозь пальцы песок. Все эти мелодраматические вставки (кто кому родня, и чье предназначение), тем не менее, разыграны с нескрываемым британским равнодушием. Другое дело, упоительная грызня за империю. Каракалла назначает своим замом ненаглядного ручного капуцина в платье. Напоминающий скорее древнеримского сутенера Макрин ехидно интригует, манерно унижая продувших соперников и размахивая отрубленной головой одного из них в сенате (жаль, разве что, не начинает нашептывать ей в уши предвыборную программу или какой-нибудь скабрезный анекдот). Беспрерывно пребывающий на измене Гета, хоть и проигрывает в психозе фениксовскому Коммодусу, но также истерит с завидным рвением. Пока взрослые дяди в тогах собачатся, Луций корячится на арене, не только в компании заправских мордоворотов, но и носорогов, бабуинов и даже акул. Конечно же, избранный опрокидывает любую встречную божью тварь (хоть деревянным мечом наперевес, хоть голыми руками), при том, что сам регулярно видит сны о том, как переправился бы по загробной реке и, в целом, по степени измученности жизнью напоминает коллективных «нас» в конце календарного года.
Второй «Гладиатор», может, и не самый задорный (и, тем более, удачный) фильм Скотта за последние годы, но это остроумное и забойное зрелище, все еще способное разбудить азартную увлеченность, которую обычно испытывали зрители на арене Колизея. Щеголяющий своим совиным римским профилем Мескал — очередной образ героя, который при всей храбрости и талантах будет съеден историей. Все живут и умирают за Рим (можно подставить любую географическую константу, исходя из места действия других исторических полотен Скотта), так что интрига сводится к тому, как долго и останется ли после что-то. От Наполеона осталась шляпа. От Максимуса меч. Наследие Скотта в этом смысле никому из них не уступает.
