Если грусть голубого цвета, то счастье — обжигающе оранжевого. Как пригретые полуднем подсолнухи. Или янтарный луч света, который вероломно будит тебя летним утром в выходной. Только от этого необъятного чувства не хочется отмахнуться, ведь оно прогревает пространство вокруг теми красками, что встретишь разве что на полотнах Ван Гога. Однако был ли одноухий голландец счастлив? Пусть он и видел схожим образом не только весь мир, но и пресловутые подсолнухи, на фоне которых появляется в фильме Аньес Варда семья плотника Франсуа (Жан-Клод Друо). Красавица-жена Тереза (Клэр Друо), двое детей (сыночек и дочка) — все они под руку выходят из расфокуса семейной идиллии, чтобы мы полюбовались ее устрашающе дремотной гармонией со стороны.
Доля Франсуа — ежедневный «папин праздник». Покорная Тереза рада ласкаться с ним в постели, будто они совсем юны и пьяно влюблены. Дети — второпланово играют себе в индейцев (лепя на голову перья) и воспитывают куколок, совсем не досаждая взрослым. К тому же за малышней всегда может присмотреть старшая родня — таковы прагматичные радости жизни в маленьких городах. Даже на работе Франсуа окружают горы древесных стружек как с иллюстрации из книги сказок. Таких же золотистых, что и лавры, которые он символически водрузил себе на голову, когда преисполнился настолько, что дошел до заманчивой мысли — если любить так хорошо, почему бы это не приумножить.
Однажды на почте ему повстречалась блондинка-телеграфистка Эмили (Мари-Франс Буайе) — она сидела за стойкой в синей униформе и строила плотнику глазки. Как тут устоять, если по долгу службы твоя голова полна опилок? В начале июля Эмили станет их соседкой, переехав в квартирку неподалеку, поэтому Франсуа, недолго думая, соглашается подсобить и повесить ей полки. Как это нередко случается у неверных мужчин, дружеские хлопоты по дому заканчиваются сексом. Точнее, еще большим всплеском любви, которая, что избыток кислорода, приводит к тому, что герой не иначе как засыпает наяву, пленившись своей обратно-романтической достоевщиной. Тварь я дрожащая или право имею благоговейно целовать и одну, и другую. Своих зазноб Франсуа сравнивает с яблонями, значит, и полигамность вещь природная. Тереза росла рядом, вот ее он и встретил раньше. Эмили — за оградкой, но в какой-то момент, видимо, стала заметна издали, а может, просто пустила свои загребущие ветви поближе.
Счастье — эфемерно, недостижимо и невыразимо настолько, что любое его воплощение неминуемо должно разбиться о неприглядность реальности. Варда на протяжении всей своей карьеры занималась собирательством. Увлечение более чем последовательное для документалиста, собираешь ты «Лица, деревни» (2017) или коллекционируешь кинозвезд в «Сто и одна жизнь Симона Синема» (1994). Впрочем, в ее игровых пазлах всегда недоставало одной существенной детали, и это отсутствие — залог дискомфорта, осознанной внутренней непривлекательности фильмов Варда. Героиня «Клео от 5 до 7» (1962) ждала весточку от врачей, и это не позволяло во время прогулки по Парижу расслабиться ни ей, ни зрителям. В «Без крыши, вне закона» (1985) происходила реконструкция финальных злоключений несчастной и продрогшей бродяжки (Сандрин Боннер) — но они не объясняли ее прошлого, а ложная кульминация (заявленная еще с первых минут) не отвечала на главные вопросы.
Варда сняла хоррор, весь ужас которого сводится к тому, сколь отталкивающе прекрасно здешнее «счастье». Сюсюканье, приторность и контрастная насыщенность этого мира, специфика перспективы — удручающе расхожий сюжет, фактически бытовуха, зафиксированная и облагороженная эйфорическим взглядом Франсуа. Для него жизнь элементарна так же, как легко на завтрак отломить горбушку багета.
Это же совершенно нормально — спать с тем, кого любишь, даже если этот человек не один. Для Франсуа — Эмили как «сбежавшее животное», Тереза как многолетнее растение, а сам он — увлеченный натуралист-ботаник. Пригородный Фонтене-о-Роз — настоящий Эдем, в котором за грехопадение нет наказания. Когда в кадре случится страшное, ничего не дрогнет и не изменится. Может, счастье доступно тем, кто не способен чувствовать печаль, а только радость? Фонтене так и будет стоять на своем месте. Таким же постоянным останется и титульный облик семьи (там же непременный family look), но лишь издалека, в расфокусе, когда настанет глубокая осень.
Варда дает несколько тревожных визуализаций навязчивому озарению Франсуа. Мысль — как пчелка, севшая на самый важный подсолнух в стайке. Искушение — как ключицы Эмили, на которые Франсуа смотрит в кафе — там же, на виду, ее кулон-сердце. Этот кофе-брейк важен как лишнее доказательство субъективного взгляда. Разглядывая Эмили, Франсуа представляет, как целует ее, и это желание визуализируется у него за спиной фоновой парочкой в расфокусе. Вывески с ближайших витрин кричат — «я люблю», «искушение», «тайна». Но все прозаично. Та самая недостающая деталь не обязательно должна содержать великую отгадку. Худшее, на что способен человек, плещущийся в своей взаимной любви, это безучастно и равнодушно из нее вынырнуть — в этом и секрет «Счастья».
Как назидательно молвил Франсуа, «каждый день — новый». Наступит очередное чудесное воскресенье. Вновь захочется слушать радио, пока пилишь на работе доски. Да и на кровати-облачке в комнате цвета небесной лазури тоже место пусто не останется. Варда обнажает болезненные процессы, присущие и обычной, земной, а не лучезарно счастливой жизни.
В конце концов, печаль — это всегда холодно. И ей нет места, если твои будни — солнечные ванны. А любовь вечная, она либо в кино, где на пару поют и танцуют Бриджит Бардо и Жанна Моро (фильм «Вива, Мария!», на который так и не попала Тереза), либо на полотнах Шагала, для удобства растиражированных на марках.
