Что за вуз ты возглавляешь?
НИИ ФАКТ существует с 2016 года, с момента как я закончил ГИТИС. Нужно учитывать, что в ГИТИСе у меня ни одной режиссерской работы, грубо говоря, не было, а на данный момент их уже больше 40. Я оттуда даже диплом не забрал. Мне важно было (и хотелось) создать свой институт, чтобы восполнить то, что мне недодали. Мы специализируемся на авангарде.
На первом курсе учились одни художники. Важно было, чтобы они не работали «в стол». Я там выступал в роли коуча: «Ребят, давайте делать, давайте выпускать, делать выставки и прочее!» Потом был курс-интенсив для режиссеров и художников в арт-центре «Павелецкий», где нам помогали какие-то бандиты. Затем мы начали снимать мастерскую на Электрозаводе.
Несмотря на то, что я ректор, НИИ ФАКТ самоуправляется, пожелания студентов всегда учитываются. Допустим, уже три курса подряд мы изучаем латынь, а математику — кажется, два. Есть Юлия Шве, которая набирает курс по стилю, по моде. Они все в одной клоаке вращаются, и в итоге выпускаются такие бесстрашные панки-режиссеры, которым на все по@#$, которые хотят действовать. Это главная задача.
Ты длительное время жил на улице. Тоже, чтобы научиться ничего не бояться?
Да, так и есть, это меня закалило. Я перенял эту идею «не бояться» от своего мастера в ГИТИСе — Каменьковича. Сейчас чуть потеплеет, и у ребят будет итоговый спектакль на заброшенном заводе, где я жил, — «Диснейленд для бедных». Такой вот будет карнавал у нас.
В чем твой главный вывод из опыта жизни без дома?
Умереть очень сложно.
В смысле — не дают умереть окружающие?
Я ушел в юношескую депрессию, с мыслями о смерти. Но умереть оказалось действительно сложно, потому что тебе все позволяют. Можно и в метро поспать, и в автобусах, и в электричке, и на улице тоже, да и в подъездах. Да, конечно, годы жизни это уменьшает. Но самое сложное, наверное, — потом выйти из этой жизни, потому что она настолько интересная, настолько захватывающая! Ты начинаешь верить в Бога, и Бог всегда рядом с тобой, всегда тебе помогает. Хотел кроссовки — нашел их на мусорке, хотел поесть — кто-то тебе дал поесть, кто-то дал ночлег. Это постоянная игра, ты все время занят. Мне кажется, я до сих пор все еще выхожу, а может быть, и не выйду никогда из этой игры.
Наверное, поэтому в разных религиозных системах нищенство связано с близостью к Богу: монашество, юродивые…
Кстати, может быть и да. Потому что такие подарки от Бога действительно были постоянно.
Тебе приходилось время от времени выныривать и идти на какой-то семинар или на занятие в ГИТИС?
Мне приходилось играть спектакли, и мне нравилось это. Я смотрел на сокурсников, видел очень много одинакового и не хотел быть в этом инкубаторе. С детства привык быть непохожим на других, тем более я наркоман. Какая-то необычность прям кишела из меня. Конечно, ощущение искусства и ощущение вообще всего мне давала улица.
Я еще читал, что тебя стало очень трудно растрогать чем-то.
Это правда.
Но есть распространенная концепция, что художник, наоборот, должен быть крайне восприимчив и чуть ли не патологически раним.
Знаешь, четыре года я не мог заплакать вообще. Сейчас же... Заплакал. Последний раз в конце февраля. И еще плакал, когда очнулся после комы (у меня была кома 14 дней).
Кома была от передоза?
Да. Потом лежал в реабилитации, и уже никаких истерик не было по отношению к этому миру. Тоже удивительно. Тут опять вернусь к своему мастеру. У Камельковича я научился не бояться. А у Крымова (мой второй мастер) — такой штуке, что где больно, там правильно. Но я считаю, художник должен быть безжалостен. Абсолютно.
Чем ты себя занимал в больнице?
Я писал там дневник, разбирался в своих чувствах. Поставил спектакль. У меня есть спектакль Devil Comedy по «Божественной комедии», который идет девять дней по всей Москве, — только «Ад». А в больнице я поставил «Чистилище», пару раз он там прошел.
Как тебе удалось согласовать это с администрацией?
Они знали, что я все-таки режиссер. Сначала поставил там «Колобок», потом «Емелю». Загорелся идеей: Данте, «Чистилище», как-то объяснил им.
Например, мы играли в заброшенном депо. У нас, допустим, горит это депо, приезжают пожарные. Я подхожу, говорю: «Извините, у нас в 20:00 спектакль, вы можете пораньше потушить?» Они тушат и говорят: «Мы бы хотели остаться». Приезжают, допустим, полицейские. Играем незаконно. Я говорю: «Извините, мы тут играем спектакль, ничего незаконного не делаем». И они нормально относятся, понимают. Мы взламывали и захватывали ДК и играли спектакли. Местные жители отстаивали нас, говорили: «Будем за вас бороться». Нам действительно все помогают и хотят, чтобы театр как-то существовал. В реабилитации тоже хотели, чтобы Данте, «Божественная комедия» (или хотя бы ее кусочек) существовали каким-то образом, поэтому пошли на это. Кстати, я сейчас с тобой говорю и даже удивлен, что такая серьезная тема, как «Чистилище», прошла цензуру. А еще в больнице я записал альбом.
Мой следующий вопрос как раз про рэпчик. Твой новый альбом интересен тем, что там нет битов.
Так и есть. Думаю, надо выпускать весь этот альбом абсолютно без бита. Да, мне постоянно говорили, что это не рэп. Но меня просто не тянет, наверное, под какой-то бит читать, поэтому захотелось сделать полностью без него, пусть это будет даже похоже на стихи. Биты я и так словно слышу у себя в голове, они где-то играют. Самое смешное, что я в первую очередь все-таки рэпер. Знаешь, меня в ГИТИС взяли только из-за рэпа, потому что я его на экзамене читал. Рэп как будто всегда мне помогал. Мне даже периодически стыдно это произносить, но я делаю рэп 22 года.
Расскажи про «Эстонские сказки». Это реально эстонские сказки из фольклора, но адаптированные каким-то образом к некой актуальной идее?
Да, есть там актуальная идея. Но у меня как будто язык не поворачивается назвать их фольклором. Может, какие-то отсылки к Братьям Гримм.
Некие архетипические фантазии?
Да-да, они. Я очень люблю эти сказки, вырос на них. Есть очень редкая книга «Эстонские сказки», одна на всю Москву, находится в хранилище библиотеки им. Ленина в Химках. Чтобы ее получить, нужно ждать неделю.
Идея спектакля — знакомство детей со смертью. Первая часть — история из заброшенной тюрьмы на Балтийском море. Вторая часть — про Волка. Третья — про Семью. У каждого студента в нашей мастерской было задание взять одну сказку. И каждый знакомился со снами. Костюмы к спектаклю (каждый — как произведение искусства) сотворены ребятами швейной мастерской под руководством Юли Шве.
Что ты еще сейчас затеваешь, чего ждать?
Нужно понимать, что я еще типа композитор и пишу инструментальную музыку с живым оркестром. С Мишей Бертом мы выпускаем альбом по философии депрессии. Там очень разные люди поют с госпел-хором. Еще начинаю записывать рэп-альбом и снимаю фильм по философам: Барт, Эко, Хайдеггер...
Барт – который Ролан Барт? Структуралист?
Да. Представляешь, такая штука: его практически не найти вообще в книжных. Ни в «Фаланстере», ни в «Циолковском». Его раскупили. А сейчас вряд ли будут издавать. Для меня это очень большой удар. И еще, наверное, в фильме про философов будет Жижек. Сама картина про то, как русские любят философию, про Отечество, в котором мы живем.
