«Приключение мечты» (Das geträumte Abenteuer), реж. Валеска Гризебах
Чарльз Бронсон на минималках по имени Саид (Сулейман Алилов Летифов) приезжает в родной приграничный город Свиленград мутить темки с дизельным топливом, закупив партию у решалы по кличке Ворон. По пути он лишается машины — за ночь в этих местах угоняют и такие развалюхи, но на счастье мужчине встречается старая знакомая археолог Веска (Яна Радева), с которой они когда-то были близки. Саид помогает ей на раскопках, починив металлоискатель. Взамен Веска катает приятеля по окрестностям, нечаянно вовлекаясь в его «переговоры» с Вороном. Поутру Саид бесследно исчезает. Веска же остается наедине с его незакрытыми вопросами, почувствовав в себе мощь не только «сунуться куда не надо», но и рамсить с Ильей (Стойчо Костадинов), авторитетом, под которым в Свиленграде ходят все.
Выпускники Берлинской школы (Кристиан Петцольд, Марен Аде, Ангела Шанелек), как и подобает участникам любой другой кинематографической волны, давно обособились и разбежались кто куда, в наши дни подчиняясь в большей степени своим собственным постулатам, нежели неким общим эстетическим направлениям (как, может быть, было двадцать лет назад). Из всех почетных медалистов потока Валеску Гризебах для реюниона было бы вытащить сложнее всего. Она нашла не просто свою внутреннюю империю, а милую Болгарию, куда благополучно зарылась много лет назад. Предыдущий фильм Гризебах, снятый там же, назывался «Вестерн». Продолжает дело Дикого Запада и ее новый трехчасовой опус, деконструирующий все тот же жанр. Разве что вечно ухмыляющийся двойник Чарльза Бронсона здесь не главный стрелок. Единственный заявленный в кадре пистолет предупредительно прозвучит в самый неожиданный момент. А кошмарить токсично-маскулинную братию будет Веска, которая делает все, как хочет, потому что 90-е были не только у этих лощеных типов, но и у нее.
Название — узкая и скользкая деревенская тропинка, ведущая к концептуальной ценности фильма Гризебах.
На деле подручные Ильи — быдло. Сам «терминатор», отмеченный двумя слоями автозагара, — извращенец со стажем. А «Сахара» подтверждает свой статус тем, что в ней пусто, как в пустыне. «Приключение» — удивительный фильм-экспириенс. Из рук вон плохо смонтированный — не сходятся не только «фазы», из-за половины переозвученных реплик Гризебах в диалоговых сценах просто показывает спины. И усеянный евродэнс-хитами начала нулевых и где-то там эстетически застрявший. Однако тем сильнее поэтический контраст между явью и чувствами/думами героев. Сколько бы Веске ни приходилось отбиваться от угроз неотесанных мужиков в спортивках, в ее истории превалируют возвышенные материи — воля, чувства и близость. В самом деле, если скучаешь по кому-то, не обязательно выдумывать дизельные делишки, чтобы найти повод этого человека навестить.
[STAT_ART_4.0]
«Бумажный тигр» (Paper Tiger), реж. Джеймс Грэй
1986 год. Благочестивый инженер Ирвин Перл (Майлз Теллер) готовится к очередной промозглой зиме, буднично воспитывая сыновей-подростков и нисколечко не препираясь с по-хозяйски мудрой супругой Хестер (Скарлетт Йоханссон). Возмутителем мещанского покоя в очередной раз становится родной брат рукастого тихони Гэри (Адам Драйвер). Тот самый крутой разведенный дядя, побрякивающий ключами от иномарки и тайком дозволяющий племянникам потрогать пистолет. Недавно Гэри был связан с полицией, теперь заделался в суетологи, поэтому к Ирвину у него вполне наглядное и прибыльное дельце — придумать очистительную систему местного водного канала. Главное — ради десяти кусков почтительно кивать русским мафиози, которые должны дать оффер на эту работу. Педант Ирвин перестарается, с этого и начнутся все беды.
Камео эмигрировавшей в Штаты еще в 1991 году актрисы Елены Соловей («Раба любви») для фильмов Грэя — нечто само собой разумеющееся. Но почему-то такой локальный реверанс «для тех, кто в теме» в своей избыточности исчерпывающе описывает именно «Бумажного тигра». Соловей занята всего в паре сцен — в образе глумливой секретарши (возможно, такое положение обманчиво и в мафиозной иерархии эта леди-насмешка куда более влиятельна). Вайб ее появлений — заслуженная артистка театра получила у молодого режиссера крохотную роль, но не упускает момента окунуться во внимание зала. Соловей зловеще посмеивается. Пытливо зыркает. Нарочито непосредственно себя ведет.
Цитата из Эсхила в эпиграфе. Античный пафос в целом. Социальный комментарий про Америку 80-х, с замазанными копами и «концы с концами» долей маленького инженера Ирвина. Один Перл делает как надо, другой — как правильно. Симпатии Грэя, понятно, на стороне тихони, у того все-таки арка на вырост — чтобы сыновья поняли, что крутой у них все-таки отец. Тем не менее тот факт, что долгое время Ирвин боится собственной тени, режиссер не слегка самонадеянно облагораживает метафизикой. В сцене полуночного вторжения в дом Перлов Грэй не торопится отводить камеру от кромешной темноты. Там не только толпятся готовые освежевать тебя бугаи — в ночи теплится еще и вся гадкая чернота этого мира.
Но сколько бы тот ни ассоциировал себя с Ирвином, понты губят Грэя так же, как и дядю Гэри. Удачных решений вроде перестрелки в кукурузных зарослях или отбойного заводского клацания, намекающего, как быстро патовая ситуация перемелет Перлов, куда меньше, нежели просто дурацких — так, для символической красоты один из персонажей в кульминации просто растворяется, уходя из дома. Неудивительно, что получив скомканный листок оригами вместо семейной крайм-саги, чувствуешь себя так, будто и тебя развели местные кидалы. Ведь как подметил Гэри: «Они просят 125 тысяч, мы принесем 60, это Нью-Йорк».
[STAT_ART_2.0]
«Надежда» (Hopeu), реж. На Хон-джин
Еще одна приграничная полудеревня. Местные растревожены тем, что некто когтистый покоцал корову. Может, дикий зверь — трещит консилиум зевак, оценивая глубину царапин. Вскоре обнаружится, что заодно к убийству скота разрушено и несколько зданий, а добропорядочных граждан разрывает на части неведомая сила, таящаяся от зрительского внимания за стенами, закрытыми дверьми и крышами соседних построек. Отважный, но несколько туповатый коп с одной стороны и кучка безрассудных охотников с другой — отправятся шерстить окрестности в двух направлениях, чтобы столкнуться с…
То самое (...) покажут достаточно скоро. На почти что три часа беготни и перестрелок с антрактом в виде скабрезной байки раненого деда о том, как накануне он пошел по нужде в кусты и обосрался, лишь завидев в лесной чаще «ТАКОЕ», только около четверти фильма приходится на демонстрацию чудища за скобками. Чай не «Монстро», а основной конкурс Канн. Режиссер На Хон Чжин так долго дразнил простой люд своей эпической «Надеждой», где корейские артисты вроде как схлестнулись с Майклом Фассбендером, Алисией Викандер и Тейлор Расселл (ха-ха), что невольно воображалось нечто особенное. К несчастью, случился прогрев публики жанровой банальностью, о которой стоит знать как можно меньше просто для того, чтобы сначала хоть чуточку удивиться (прежде всего контексту) и сразу же разочароваться. В системе референсов и сравнений это «Вторжение динозавров» на скоростях «Дороги ярости». В том смысле, что южнокорейский мейнстрим с авторским гонором и непреодолимым желанием погонять.
Из характерного для Хон Чжина — оба продолжительных экшен-сегмента всецело отвечают режиссерскому методу, ориентированному на методичную бойню «в открытую» до последнего выбитого зуба. В «Преследователе» сутенер-заступник почти сразу сталкивался с душегубом, истязавшим его «девочек», и ввязывался в биф на выносливость, в том числе бюрократического аппарата. К несчастью, амбициозная «Надежда» куда ближе к более позднему мистическому «Воплю», где на каждого мертвеца приходилось по пять минут несдержанных «комических» истерик главного героя-копа.
Людское невежество непобедимо, как и восторженный триумф сельских коротышек, способных, потратив арсенал полицейского участка, подбить хотя бы одну (...). Да и пресловутая надежда — это не шанс человечества, а название местности, куда ненароком высадились (...). Наверное, во всей этой удручающе неувлекательной возне в стиле «Тома и Джерри» брезжила бы толика остроумия, будь это осознанный хулиганский жест, межгалактическое вторжение без мифологии, смысла, ответов и сиквела. К несчастью, Хон Чжин оставил как сцену после титров, так и «надежду» на ответный удар.
[STAT_ART_0.5]
«Ее личный ад» (Her Private Hell), реж. Николас Виндинг Рефн
В городе тумана и сизой подсветки дочка влиятельного продюсера Эль (Софи Тэтчер) почти не покидает гостиницу-небоскреб, снимаясь в космоопере вместе со своей мачехой (Гавана Роуз Лю) и спонтанно обретенной — буквально как котенка подобрала в лобби — подругой Хантер (Кристин Фросет). Где-то на востоке, выдергивая якудзе глаза, по принципу око за косой взгляд, мстит всем и вся рядовой Кей (Чарльз Мелтон), надеясь путем кровопролития найти собственную дочь. Две прямые в неоновой бесконечности пересекаются в отблесках страз некоего Кожаного человека, крипового мужчины в латексе и перчатках, который руками взламывает грудные клетки любой девы, у которой в анамнезе есть незалеченное daddy issues.
Но нужен ли вообще синопсис, если на экране обещан ад? Тем более личный, ведь раз обозначена перспектива, то образы и страхи не должны быть понятны никому, кроме того, для кого это инферно является личным. Титр by NWR, наверное, мог бы заменить здесь название. По большому счету, это и не фильм вовсе, а видеоарт для именной выставки. И то, единственная контрамарка, допускающая к экспозиции, так же лаконично будет подписана: to NWR. Нас не должно быть на этом празднике жизни… Или же смерти. На пресс-конференции Рефн заплакал. 15 минут, проведенные в состоянии клинической смерти, столько теперь нужно успеть и сделать! Возможно, «Ее личный ад» — способ сбыть те обсессии и образы, которые успели забить подкорку за месяцы реабилитации. Наверняка Рефн со всей мальчишеской страстью рад был вернуть себе вкус и веру в кино (после двух-то тягостных сериалов за десять лет), заботливо перебирая свои фетиши. Старлетки. Девичьи ноги в колготках. Джалло. Япония. Ультранасилие. Жесткий электрофлекс. Скрипучие кожаные плащи. Женская властность. И, конечно, тот уязвимый, неловкий момент, когда доселе невинная героиня-жертва, раскрепостившись, будит свою внутреннюю стерву.
Ассоциирует ли Рефн себя с Эль или с Кеем? Это его двуединство. Покровительственное папа-начало. И капризная, чувствительная девчонка, которая, будем честны, обитает в подсознании каждого. Начиная «Ее личный ад», Рефн заставляет Эль разминать лицо словно маску. Сползет или нет? Я или кто-то другой? Эта нарочито ненарративная, иногда непроходимо глупая, но невыносимо стильная картина — зеркало, напоминание режиссера самому себе о том, что есть его мир. «Когда ты забудешь, то исчезнешь», предупредительно звучит в одной из сцен. И пока ему не отрезали руки — единственный способ победить Кожаного человека — он продолжит рассаживать своих куколок то в интерьерах космических кораблей, то гостиничных люкс-номеров. Все, что можно увидеть здесь на экране, — равно как проклятие, так и спасение пробудившегося режиссера. И это никакие не сказки! Почему? Как подметила Хантер в ответ на упоминание товаркой Ганса Христиана Андерсена — «Я не слушаю европейскую музыку».
[STAT_ART_2.5]
«Свадьба со вкусом апельсина» (Mariage au goût d’orange), реж. Кристоф Оноре
Нант, 1978 год. Пасмурный мартовский день. Вчерашний подросток Жак Пуиг (Поль Киршер) ведет под венец свою возлюбленную Мартину (Малу Хебизи). Торжественная автомобильная колонна родни заняла, кажется, сразу две улицы — у церквушки и ту, что по соседству. Немудрено, ведь у бабушки Пуиг семеро детей, и многие из них уже обзавелись семьями. Жак, конечно, обаятелен, но остальные… «отвратительны», раздраженно затараторит мать Мартины в ожидании начала процессии, пока невесту еще никто не видел. После клятв намечено торжество, в скромном зале будут толпиться все. И тетя Клоди (Адель Экзаркопулос), столь депрессивная, что ее уже несколько раз вытягивали за пару мгновений до прыжка из окна. И балагур дядя Доминик (Венсан Лакост), недавно уволенный с работы и от отчаяния, распускающий руки в стычках с женой и детьми. И вспыльчивый Роже (Альбар Реноир), травмированный алжирским прошлым. Не будет только папаши Пуиг, отлученного от семьи за свою жестокость. Но… Кажется, как у церкви, так и (позднее) недалеко от вечеринки притаился тот самый нежеланный гость.
Бывают дни, у которых есть отчетливый привкус. Для детворы этот — запомнится ароматом апельсиновой шипучки, которую для них разводил один из взрослых. Популярная в Америке штука! Открываешь, высыпаешь порошок в воду, мешаешь, наблюдая, как в вихре кружит витамин С. Наверное, если тебе около пяти, можно принять такую метаморфозу за чудо. Для многих из Пуигов в этом дне смешается горечь и радость. Игристое и горькие слезы. И тоска по Клоду Франсуа. 11 марта 1978-го. Казалось бы, день как день. Но даже спустя года, будь то в начале нулевых или спустя всего пару недель, многие из тех, кто был на празднике Жака и Мартин, безукоризненно точно определят дату. В разгар тостов и поднятых бокалов весточка о том, что скончался Клокло (уменьшительное прозвище певца), — омрачит их лица. После такого не то чтобы закончится торжество, но минор будто бы разворошит то, что каждый из Пуигов причесал и замарафетил на время свадьбы. Конечно, обойдется без шокирующих откровений, как в каком-нибудь «Торжестве» Томаса Винтерберга. Оноре, может, и во времена французского экстрима «Моя мать», но это кино ранит иначе.
Время неумолимая штука. Траекторию семьи Пуиг режиссер с прустовской обстоятельностью прочертит от силы тремя штрихами (флешбэками/флешфорвардами). В одном из них душевно встревоженная тетя Клоди безуспешно попытается со всем покончить, в другом — появится на коляске. Наверное, она все же исполнила свою волю — но этого мы в точности не узнаем. Пуиги предстают перед нами изнутри, как сам Оноре подростком видел свою несметную родню, с которой и списал всех гостей. Наследуя традиции Патриса Шеро («Те, кто меня любит, — поедут на поезде», при схожей ансамблевости был посвящен похоронам), режиссер разводит хор печальных голосов по всей сцене свадебной гулянки. У каждого из его любимцев — как в значении фаворитов-артистов, так и персонажей — будет свой выход к лучу прожектора, особенный момент, когда не нужно будет прикидываться кем-то еще. В оставшееся время — объятия, сплетни, торги за подвязку, танцы под Клода Франсуа. Вся суета, что разгоняет этот вечер так быстро, что не успеешь опомниться, свадьба станет что бумажная скатерть к полуночи, во время уборки смятая в небрежный комок.
[STAT_ART_3.5]