Анаис Демустье общается с мертвецами, Джордан Ферстман становится отцом поневоле, а Леа Сейду разбирается с daddy issues. Критик Антон Фомочкин рассказывает об увиденном на Каннском кинофестивале.
18+
«Электрическая Венера» (La Vénus électrique), реж. Пьер Сальватори
Годы ярмарочного рабства Сюзанна (Анаис Демустье, «Время волков») проводит на сцене в образе «Электрической Венеры». Она занимает место у двух сфер и принимает смельчаков — тех, кто готов раскошелиться на «заряженный» поцелуй, регулируемый закулисным разнорабочим с рубильником в руке. Короткая стопка монет при расчете с хозяином лишь отдаляет ее грезы о столичной belle epoque. Другое дело — десять франков, которые запойный художник Антуан (Пио Мармай, «Нежная рука закона») готов всучить любой шарлатанке за спиритический контакт с умершей возлюбленной Ирен (Вимала Понс, «Остановка на лето»). Нечаянно прикинувшись медиумом, Сюзанна суетливо хватает купюру и выкручивается романтико-загробной тирадой. Когда Антуан вымаливает проводить сеансы у него дома и дальше размахивает франками, в схему включается арт-дилер Арман (Жиль Лелуш). Ведь в сентиментальном порыве живописец наконец начинает суетиться у холста. Чтобы откачать Антуана, озабоченный его ментальным здоровьем патрон тайком нанимает Сюзанну, чтобы та продолжала чувственно кривляться. Вскоре девушка перестанет притворяться и заговорит о любви всерьез. Но все еще «чужими» словами.
«Только иллюзии и сенсации», — надрывается карнавальный зазывала. Но ничего особенного для публики явление Венеры, конечно же, не сулит — так, короткое замыкание. Всполохами живет и Сюзанна, чуть что наведываясь в Париж — сессии с Антуаном опьяняюще лечат что опий, которым она смазывает обожженные ладони.
Вскоре в ход пойдут дневники Ирен, и занавес ее идеалистических отношений начинает сдвигаться. Запойно листая амурные хроники — а по ночам перебирая в памяти ремарки о том, что шея Антуана пахнет шоколадом, — Сюзанна оказывается прошибленной электричеством (теншн). Остаться безучастной не получится. Фарс здесь — то же, что и радостные ямочки кукольного Петрушки: статичны, да одушевимы в умелых руках. Так, когда у Сальваторе марионетка одномоментно поворачивает личико к камере — на нем брезжит вполне осознанная ироничная ухмылка. Оживает и его сверхусловное, эксцентричное (достаточно взглянуть на усы Лелуша) кино.
На поверку «Венера» больше похожа на сентиментальные мелодрамы ручной выделки Эрнста Любича. Любовь здесь образует электромагнитное поле такой силы, что затмевает реальность. Побуждая художников выходить за границы украшающего стену портрета А4 и писать на обоях, а ярмарочных артисток беспокойно спать, мучаясь наважденческими фантазиями. Для исторически отверженной Сюзанны это чувство такой силы, что его радостная сторона, бесспорно, способна угробить гораздо быстрее. И только упрямая вера в иллюзию и искусство как продолжение этой самой любви способно явить на подмостках настоящее чудо. В конце концов, даже Гюго верил в духов — значит, возможно все.
[STAT_ART_3.5]
«Слова любви» (Quelques mots d'amour), реж. Руди Розенберг
Фильм Розенберга посвящен непреодолимой тяге впервые быть преданной. Взаправду. До отвращения и упокоенного на дне мусорки смятого фото. «Слова» похожи на написанное детской рукой письмо о том, как бывает тоскливо, если у тебя в отрочестве нет чего-то важного (что, при этом, как кажется, есть у всех остальных сверстников), непременно обернутое в конверт с лошадками и прочими милейшими нюансами. Эрика старается не навредить, принимая необходимость юношеских разочарований. Также тактично работает и Розенберг, обрамляя завидный стоицизм героини мягкой, домашней органикой Эрзи, которая с одинаковой печальной нежностью пропускает на балконе вечернюю сигаретку и обнимает своих детей. С тем же понимающим и принимающим теплом сделан этот милосердный даже к заносчивым мудакам фильм. Иногда фразу «справимся сами» даже не нужно произносить вслух.
[STAT_ART_3.5]
«Подростковый секс и смерть в лагере "Миазма"» (Teenage Sex and Death at Camp Miasma), реж. Джейн Шенбрун
Санденсовский вундеркинд Крис (Ханна Эйнбиндер, «Хитрости») получает возможность запитчить студии woke-ремейк «Лагеря Миазма», пятница-тринадцатое-образного франчайза, продержавшегося на киноэкранах вплоть до n-дцатой серии с припиской «3000» — она вышла сразу на DVD. Для углубления в дискурс режиссерка чешет в заснеженную глухомань — в этих окрестностях некогда снимали первую часть, не покидала их и Билли (Джиллиан Андерсон, «Половое воспитание»), сыгравшая в ней final girl. Крис надеется не только уговорить женщину вернуться к роли, но и разгадать тайну ее взгляда в кульминационной сцене «Миазмы», взволновавшую ее еще маленьким ребенком.
В «Миазме» этот нарратив увенчан обескураживающим в своей банальности трюизмом о том, что фильмы смотрят нас (обыграно соответствующим кроненберговским этюдом по впихиванию кассеты в массив человеческой плоти). Но творчество — это все же еще и авторский текст — поэтому, разглядывая в мерцании проектора силуэт Шенбрун, можно углядеть лишь гадливое кокетство. Легко, прибедняясь, казаться слабым и уязвимым. Воробушек Крис (очевидно, альтер эго) гикануто тараторит про «Миазма», сжимается в пружину от тактильности и приговаривает, что с сексом у нее не очень. Ранее подразумевая рутинную бинарность (см. «Я видел свечение экрана») своим самым страшным и стесняющим кошмаром, Шенбрун в этот раз мастерит плоский (и буквально, и фигурально) мир рисованных задников, который в своей замкнутой, безыдейной, герметичной духоте оказывается не сильно просторнее тисков, которые раздавили героя ее предыдущего фильма. Андерсон играет гротесковую сбитую летчицу (здесь — без большой карьеры в прошлом) а-ля Норма Десмонд из «Сансет бульвара». Буквально, вспоминая фамилию этого персонажа, Крис лопочет, что «понимает, о ком идет речь, но имени не скажет», через пару сцен скороговоркой произнося фамилии доброй пачки final girl из золотого хоррор-фонда (кокетство х2).
Билли долгое время выполняет компромиссную функцию комментатора от народа, призывающего собеседницу при просмотре не отвлекаться на прогрессивное занудство. В своем исповедальном опусе о принятии себя Шенбрун все равно заискивающе пытается нравиться и оставаться понятной. Маньяк из «Миазмы» — забуленный андрогинный подросток, чье лицо скрыто за съемной вентиляционной решеткой. Его кличка Маленькая смерть (читай оргазм), снующий по лагерю с фаллоцентричным копьем наперевес. К встрече с ним и стремится Крис, робко выводящая в блокноте слово «желание». Издеваясь над студийными боссами, Шенбрун ставит в куда более дурацкое положение свою героиню, вынуждая ее вместо питча пороть трансгрессивную околесицу. В преддверии фестиваля режиссер и вправду жаловалась на отверженность в студийной системе, но проблема ли в радикальности ее фильмов на самом деле? Ведь если это «не мета», как молит понять тупоголового голливудского функционера Крис, то, значит… Просто чушь. Фильмы Шенбрун построены на воссоздании липкого, гадкого, тревожного внутреннего ступора, через призму которого весь мир кажется чуждым. Но для того, чтобы визуализировать подобный дискомфорт, кумиру режиссера Грегу Араки («Загадочная кожа») не требовалось подручных средств — ведь есть суггестивное чувство кадра, а есть фанерные доски.
[STAT_ART_0.5]
«Тусовщик» (Club Kid), реж. Джордан Ферстман
Одурманенный убийственным ночным загулом — когда хоть раз в жизни нужно было собраться — клубный промоутер Питер (Джордан Ферстман, «Я люблю Лос-Анджелес») проваливает бизнес-встречу, организованную его партнершей по тусовому движу Софи (Кара Делевинь) и остается не у дел. Дома его встречает шебутная британка с зелеными волосами и вручает десятилетнего кудрявого пацана по имени Арло (Реджи Абсолом). Ребенок — продолжение залетного менаж-а-труа из 2к16-го. Питеру сложно поверить в отцовство, но в соответствующей графе свидетельства о рождении — его имя. Да и ангелочек Арло слушает Cocteau twins с Massive attack, благоговейно поглаживая винил, — it's my boy, нет сомнений.
Лукавый прищур меломана Араки выглядывает и из фильма Ферстмана, чего автор нисколечко не смущается, выражая почтение полноценной сценой спонтанного смолл-тока о кино на волнительном (не)свидании. Тем не менее насмотренность комедианта, начинавшего со скетчей в рилсах и добравшегося до 1000%-ного краудплежера, захайпленного во второй по значимости программе Канн, очевидно, не ограничена каноническим инди 90-х/00-х. «Тусовщика» проще всего описывать через хитрые сравнения с «Большим папой», например, если бы того снимал все тот же Араки. Но, как любой хороший современный американский фильм, он нет-нет да поглядывает в сторону отцовских 70-х. Потому фильм Ферстмана скорее рифмуется с канонически воспитательным «Крамер против Крамера», если бы героиня Мэрил Стрип закадрово отошла в мир иной, а персонаж Дастина Хоффмана еженощно убивался на танцполе, а после нырял в горы порошка, что Скрудж Макдак в монетное море.
Собранный по всем канонам в меру сентиментального, неглупого и болтливого кино про взросление, «Тусовщик» интуитивно задерживается за полшага до морализаторства, будто уходя с вечеринки на пике, пока она не выдохлась с концами. Да, у картины три самодостаточных финала, и она перегружена колоритным второстепенным комьюнити для своих двух с лишним часов. Однако Ферстман достаточно обаятелен, чтобы не оставаться монотонным и быть annoying на протяжении всего родительского пути. Было время, когда хотелось резвиться по клубам до конца жизни. Наступает период обещаний в заметках, оплаты счетов и ответственности не только за себя. Все эти метаморфозы Ферстман проводит через нарастающую ценность обыкновенных объятий. Оказывается, в трезвости они даже ценнее. Что уж говорить, когда по любви.
[STAT_ART_3.5]
«Нежный монстр» (Gentle Monster), реж. Мари Кройцер
Необременительным летним днем авангардная пианистка Люси (Леа Сейду, «Жизнь Адель») каверила Would i lie to you и на строчке о том, что каждый желает знать правду, невольно впустила ее в свою жизнь. Истина в тот же момент дала знать о себе паничкой телережиссера Филиппа (Лоуренс Рапп, «Варвары»). Ныне хорошего мужа и отца, а в прошлом — незадачливого барыги, словом, человека в анамнезе ненадежного, но готового каяться. Вскоре на пороге их дома объявляется группа полицейских и конфискует компьютер Филиппа. Тот, окидывая наряд пустым взглядом, даже не пытается перечить. Люси, полагая, что дело в каком-нибудь киберворовстве, попытается узнать причины. Однако, оказавшись в участке и поднявшись на этаж по «борьбе с сексуальными преступлениями против детей», она все же будет вынуждена свыкнуться с немыслимой правдой.
Люси, любой терапии предпочитающей разговор с пианино, мелодия нужна, чтобы дышать. В фильме Мари Кройцер музыка — атмосфера персонального микрокосма. Люси и ее семья окружены фортепианными партиями, продолжаются они и а капелла, вплоть до того, что ее сын отказывается чистить зубы без того, чтобы что-нибудь не напеть. Этот гармонический Эдем тревожит агрессивный немецкий хип-хоп, который механически слушает в машине следователь Эльза (Йелла Хаазе, «Зачетная принцесса»). Она скептически относится не только к таким, как Филипп, но и к жизни в целом. Линия вечно разочарованной Эльзы — контрапункт витальности Люси. На сцене последняя переосмысляет известные нетленки, написанные мужчинами о любви, ведь так странно: в лирике они куда честнее говорят о собственных чувствах. Филипп для нее — такая же навязчивая поп-баллада, которую она так и не смогла деконструировать.
Boys don’t cry, пели The cure. Плачут, конечно, но по чему — поди разбери. Рутинное профдеформационное бесчувствие Эльзы отражается в эмоциональной уязвимости Люси. Папочка — монстр? К несчастью, такое случается, но, следуя его нику в запрещенных комьюнити — нежный (gentlemonster87). Вот и фильм Крейцер, следуя своему названию, дуален как соприкосновения смятенной Люси и собранной Эльзы, в судьбах которых равнозначно есть чудище-отец, но с разными отягчающими, от которых совсем не легче. Это кино о том, что даже нечто такое прекрасное как Эдем может гнить изнутри. И Филипп, не стесняющийся натуризма при ребенке, через призму его сетевых посиделок уже не выглядит лишь свободолюбивым отцом. Может, он ресерчил материал для документалки? Или просто батрачил на черном рынке ради того, чтобы жена видела в нем добытчика?
Люси подбирает к этой песне смыслы, но оказывается слабее ее лирических связей с прошлым. Можно ли вообще резко разлюбить человека? Чувства не курение, гипнозом не вытравишь. Сердце Люси что кожзам-брелок для ключей от загородного гнездышка — невесом, печален и черен. Вопреки бездне, которую теперь дисгармонией носит с собой Люси, это легчайший и… нежный фильм, сводящий мрак и свет в одной точке — плачущей Сейду. «Монстр» — ее очередная tour de force роль, ведь она буквально воплощает битловскую Lucy in the sky, большую часть времени пытаясь в кадре преодолеть эту невыносимую тяжесть гравитации тоски и вознестись. Чтобы пальцы, вдавливая в клавиши всю боль, достигли скорости мысли. Чтобы залезть на батут и ввысь. Детям там легко дается прыгать, потому что в нежном возрасте они еще ничего не понимают. Взрослым — тяжелее, ведь плиты горестей и мыслей прибивают к земле.
[STAT_ART_3.5]