Роберт Паттинсон дразнится. Луи Гаррель перебирает пластинки. Миа Васиковска читает книжки. Антон Фомочкин продолжает рассказывать о премьерах Венецианского кинофестиваля.
«Прайм-тайм» (Primetime), реж. Ланс Оппенхейм
2006 год. Журналист Крис Хансен (Роберт Паттинсон) публично прищучивает ветерана Ирака (Тони Револори) в своей телепередаче «Поймать хищника», посвященной охоте на растлителей малолетних. Крис выбивает очередной рейтинговый страйк и получает от канала NBC повышение до прайм-тайма. Теперь хайповому реалити-шоу суждено конкурировать с эфирным Голиафом — сериалом «Остаться в живых» (2004–2010) с соседней кнопки. Но, чтобы потопить чудо-остров, одних заурядных извращенцев мало, нужен медийный Моби Дик: привилегированный преступник (желательно с политической репутацией), покусившийся на очередную несовершеннолетнюю жертву. Опасаясь провала, Хансен бросается за потенциальной сенсацией, кажется, впервые игнорируя скепсис серого кардинала шоу — продюсерки Энди Бендер (Мерритт Уивер).
В текстовом варианте фабула «Прайм-тайма» и правда звучит как задел для зубастого журналистского фильма о том, сколь губительны сейсмические активности успеха. Однако ни нравоучительная патетика, ни перспектива препарировать рептилообразную телетушку Криса Хансена, дебютанта Оппенхейма не шибко заинтересовывают. Режиссер остался верным обсессиям своей документальной карьеры («Что-то вроде рая», 2020), и его в меньшей степени заботит присущая формату проблематика. Другое дело — фактура и вайб. По забойности «Прайм-тайм» ближе к другим явлениям поп-культуры середины нулевых: клипам из топ-ротации MTV (уже в открывающей сцене качает London Bridge Ферги), еще одному знаковому реалити эпохи «Подстава» и фильмам Тони Скотта вроде «Домино» (2005), которые в те годы окислились настолько, что их цветокоррекция могла обжечь при просмотре.
Оппенхейм идет по пути наименьшего сопротивления, что наверняка раздосадует тех, кто ждет от фильма обвинительных выводов или звонких моральных камертонов. «Прайм-тайм» обладает той же эксплуатационной природой, что и предмет исследования, взывая к запросам зрителей, которым нравятся сцены этического падения. Как бы ни звучало банально, но у Оппенхейма человек человеку — хищник, и этот вывод не бесит именно благодаря бесстрастной интонации и комическому абсурдизму закулисного шапито. Хансен сдает полиции извращенцев, которые скукоживаются перед клацаньем выдающихся скул Паттинсона. Да только сам герой то и дело чувствует себя прикормкой — то для телебоссов, то для таблоидов, готовых обнародовать фотохронику его посиделок с любовницей. Столь же уязвимы оказываются и остальные — от продюсерки Энди, которую норовят рекрутировать конкуренты, до косящих под подростков «наживок» реалити — активистки-идеалистки (Фиби Бриджерс) и актера-простофили (Скайлер Гизондо), упрямо выискивающего в своей работе драматическую сверхзадачу.
«Прайм-тайм» лучится манящим свечением телевизора — причастные водят ритуальные хороводы и еженедельно приносят жертву, лишь бы погреться в его лучах еще немного. Паттинсон играет не человека, а персонажа с обложки. Его Хансен боится потерять лицо, потому что за ним нет ничего, кроме холодной темноты того же выключенного экрана. Стоит сползти маске отрепетированной невозмутимости, с которой Крис вываливается из-за шторки, останется только презрительно разинутый рот и вздымающиеся ноздри, которые сам ведущий просит показывать у загнанных «жертв» особенно крупно.
Телевещание материализует не только лучшую версию Хансена, но и противостоящего ему древнего демона, которого тот якобы подцепил во время расследования в Индии. Тем не менее метафизическая борьба со злом, которой так увлеченно хвалится журналист, по степени преувеличения едва ли отличается от поединка с белым медведем, которого пытались забороть в треклятом «Лосте».
[STAT_ART_4]
«Агата-писательница» (Agata the Writer), реж. Куба Дорабьяльский
Романистка Агата (Миа Васиковска) осела в Сараево. Но зачем столь импульсивно наведываться именно в угрюмую Боснию? For some writing (с англ: «Чтобы немного пописа́ть». — Прим. SRSLY), — растолкует закадровый голос рассказчика. Девушка надумала подпитаться чужими историями в процессе ресерча для книги о войне (сеттинг, по ее словам, выступит лишь фоном для сюжета). Очевидцы, стоит только завести разговор на болючую тему, превращаются в скрутившихся клубком ежей — колются да сквозь шипение советуют перекапывать прошлое где-нибудь в своем дворе. Агата наблюдает цепко, подмечая едкие и порой неприглядные детали — правда, больше о настоящем, нежели о былом.
В пасмурном-пасмурном городе люди тоже непогожие, будто волокли за собой некий секрет. Удивительной была даже не эта застывшая в воздухе неприветливая напряженность — в свободное от интервью с местными время Агата оказывается свидетельницей исчезновений ценных предметов искусства, до неприличия скабрезных по меркам пуританского представления о живописи и скульптуре. И что с того? Наверное, можно найти в пропажах некий знак, мол, и писательница приехала воровать, но не что-то материальное, а «нашу» фактуру — восточноевропейскую неприветливость, легкую нескладность, способность жить с горем пополам и дальше. Агате не устают напоминать, что известна она по комедиям. Да только сама романистка жанр не жалует, смешное появляется само.
Режиссер Дорабьяльский, значительную часть карьеры возившийся с недосказанностями видеоарта, лукаво избегает конкретики, предлагая зрителю самому домыслить ассоциативные связи между увиденным Агатой и написанным ей. Первый час фильма — то самое some writing, нечто обтекаемое, неясное, спонтанное, комичное по случайности. Последние тридцать минут — крупный план актрисы Васиковской, вслух зачитывающей главу из книги. В этой аудиоистории будет куда больше артикулированного — снова о чем угодно, но не об Агате. Писательская доля глазами Дорабьялского — тоже находящееся «между», сродни героине, на ходу меняющей идентичность с гражданства (австралийка) на чуточку более ясное для боснийцев происхождение (польское). Агата наблюдает и комментирует, чаще взглядом. Минимизировано в картине и присутствие автора. Амбивалентность этой киноэкспозиции может как вывести из себя, так и расположить ласковым голосом Васиковской — она-то точно рассказчица поопытнее.
[STAT_ART_3]
«Это случится сегодня» (Succederà questa notte), реж. Нанни Моретти
Романтические неудачи постигли Маттео (Луи Гаррель) и Грету (Жазмин Тринка) почти синхронно. От него сбежала невеста-норвежка — побоялась Рима, большой итальянской семьи и ответственности, оставив молодого отца с младенцем на руках. У Греты случилось прозрение о невзаимности — аккурат к моменту, когда бойфренд сделал ей предложение. Спустя семь лет они наконец встретились. Маттео разминался на теннисном корте, а Грета, ненадолго отлучившись со своей свадьбы (уже с другим), сыграла с незнакомцем одну игру. Минуло еще семь лет. Грета завязла в материнских печалях, а Маттео знал, что судьба вновь сведет их вместе. Не упустить бы шанс, учитывая, насколько образцовыми мужьями и женами они слыли до очередной встречи.
Где-то здесь, по истечении экранного часа (в который уместятся и горести, и радости, и концерт Брюса Спрингстина), начнется история любви. Столь непреодолимая, что ее сковывает даже не квартира Маттео, стены которой от пола до потолка заставлены винилом, а нескончаемые ремарки Греты о том, что этот роман невозможен за ее пределами. Эта преграда впоследствии изящно проиллюстрирована сценой поцелуя через автомобильное стекло. Тем не менее фильм Моретти, по-отцовски мудрый и по-юношески романтичный, предоставляет управу на отрезвляющие происки судьбы-злодейки. Любовь здесь таится, выжидает, крепнет и проверяется годами, набирая в эмоциях и оттенках, как бутылка вина или заветная песня на пластинке. Именно абсолютное счастье, запойное, всеобъемлющее, режиссер сопровождает песней She’s a Rainbow группы The Rolling Stones, заразительно побуждая Гарреля и Тринку не только миловаться, но и танцевать так, что позавидовал бы Джозеф Гордон-Левитт в «500 днях лета» (2009).
Для Моретти нет любви без плейлиста под рукой — и неважно, на стриминге или на полке. Он остается верен и другим фетишам, бережно собирая их в кадре, своего, возможно, последнего фильма — от Веспы, на которой Маттео гоняет по римским улицам («Дорогой дневник», 1993), до теннисного корта («Апрель», 1998) или театрального взмаха руки священника из исповедальни («У нас есть Папа», 2011). Эти маленькие жесты, трогательные и неслучайные, как и спонтанные встречи героев, вписываются в ласковый монолог отца Маттео (Ипполит Жирардо) о «больших моментах», которые делают особенными любой концерт. Всегда есть та самая песня или номер, которые именно этим вечером оказываются заглавными. Сборником ударных и оттого спасительных фрагментов двух частных судеб, обреченных сплетаться все крепче с каждой семилеткой, оказывается и фильм Моретти.
[STAT_ART_4]
«Один день из жизни Жо. Глава: Федра» (A Day In The Life Of Jo: Chapter Phaedra), реж. Жаклин Ленцу
Однажды Жо (Эвита Андриопулу), она же Жозефина, проснулась с тягостным послевкусием от сновидения, из-за которого проспала все на свете. Ночью ей почудились некие знаки, а под утро и вовсе то, что она «стала водой». Глобально такая метаморфоза не должна удивлять, ведь маленький лучик света внутри Жо (наверное, проще назвать его душой) за свой длинный цикл тоже принимает несколько форм, и человеческая — лишь годами тающая льдинка, временный этап.
Однако, когда ты девочка-подросток, все вечное и бесконечное нисколечко не волнует. Тем более если ты пропустила школьный автобус, повздорила с мамой и расчувствовалась на уроке музыки, стоило сверстнице по имени Федра спеть старенький романс про татуировку розы. Может, все наладится к утру? С по-трогательному дремучей Федрой завяжется дружба. Мама за завтраком пойдет на мировую. И даже автобус задержится на пару минут. К несчастью, этого Жо так и не узнает — день будет долгим, полным затаившегося в рутине беспокойного предчувствия беды.
«Я оставила тело в саду», — с мудрым романтическим фатализмом протянет Федра, стоя у доски. Жо уколется об эту песню, как о шипы розы. Для нее песня превратится в что-то большее, невольно обострит зреющее беспокойство, которое легко принять за неудачу дня. Станет тем маленьким, слегка наивным откровением в искусстве, которое в пару мгновений отдаляет нас от себя прежних и, конечно, заставляет глотать воздух от избытка чувств.
Вот и фильм Жаклин Ленцу ритмически следует дисгармонии сбитого дыхания, будто героиня весь день пытается сделать лишний вздох, после которого все и придет в норму. Но не «Сатурн в лунной фазе» виной тому, что все не так, а античный злой рок, с самого начала заявленный случайной сценой с полицейскими и фраппучино. Ленц была столь сражена новостями о немотивированном убийстве подростка копом у себя на районе, что отрефлексировала это в тактильной картине, которую сама озаглавила как историю «о руках, дыхании и одиночестве».
Последним, по идее, должны тяготиться и неупокоенные огоньки разума, которые обитают за лазурной границей жизни и смерти, но прелесть «Одного дня» в том, что и они наблюдают за людьми так же, как мы смотрим фильмы. Впрочем, что еще делать духам, если не чиллить? Формалистское coming-of-age (опережающее время. — Прим. SRSLY) сочинение Ленцу сродни переводной татуировке, которые в ходу у здешних подростков, — столь же эфемерно, сколь и утешительно. Пока не стерлось.
[STAT_ART_4]