Одна из излюбленных сетевых забав — выяснять, что режиссерам авторского кино человеческое не чуждо. Например, в фильмах Софии Копполы героини молчаливо грустят, пока на фоне играет Phoenix, Air или какой-нибудь шугейз. Однако в свободное от летней тоски время она фанатеет по Уиллу Ферреллу и показывает в семейном кругу «Здравствуй, папа, Новый год» (2015), пока гирлянды на рождественской ели растекаются праздничными огнями.
Или Терренс Малик — мастодонт калейдоскопического кино — побуждает Гослинга, Фассбендера или Бэйла сутками вайбить в кадре без дела, а потом годами монтирует из этого медитативный арт на тему жизни, вселенной и всего такого. Взбираться ввысь по монструозному древу жизни — удел храбрых, но в перерывах между подходами классик подшучивает над друзьями цитатами из «Образцового самца». Столь диссонансное увлечение даже побудило Бена Стиллера записать ему поздравление в образе Зуландера (персонаж фильма «Образцовый самец» 2001 года. — Прим. SRSLY).
Кристофер Нолан предан «Форсажу» — особенно выделяет «Токийский дрифт» (2006). При его врожденном занудстве истины про семью, вероятно, он воспринимает так же неиронично, как и «файв о’клок».
В публичном поле разговор о неочевидных кинематографических предпочтениях полезен прежде всего дестигматизацией guilty pleasure. Но кто все это время выступал топографом, разделяя границы высокого и низкого? Здесь могло бы быть долгое вступление на тему площадного искусства, в веках единственно доступного для простого народа в отличие от запертых во дворцах знати полотен Караваджо.
Жанровую литературу в наши дни зачастую листают, высоко задрав нос. С тем же пренебрежением некоторые современники-смельчаки костерили Франсуа Рабле, который во всех красках телесных жидкостей описывал обжорство и распутство в «Гаргантюа и Пантагрюэле», возвеличивая тем самым (вопреки) светлые идеи гуманизма и пророчески предвосхищая эпоху Возрождения. Обойдемся без объемных отступлений — кинематограф еще молод и нежен. Дело даже не в том, что Рабле и Э. Л. Джеймс (авторка «Пятьдесят оттенков серого», 2015. — Прим. SRSLY) связывает что-то помимо прописанных сальных разговоров — последней, впрочем, и те даются с трудом. Категории постыдного и предосудительного определяет общество, но после их все равно проверяет время.
Например, роман «Опасные связи» Пьера Шодерло де Лакло — эпистолярно-порочную сатиру на высший свет — после публикации долго не воспринимали всерьез, а спустя полвека и вовсе запретили. У текста несколько экранизаций. Две чинно-эстетские: одноименный фильм Стивена Фрирза (1988) и «Вальмон» (1989) Милоша Формана о том, как от спонтанного спора может стать плохо примерно всем. Еще одна — для поколения MTV: «Жестокие игры» (1999) задумывались как team-up звездочек подросткового кино, сошедшихся для слегка возмутительной мелодрамы о соблазнах старшей школы. Скандальная сцена с репетицией первого поцелуя завирусилась и стала предметом пародий. Будущие миллениалы узнали о творчестве де Лакло, а Риз Уизерспун, Райан Филипп и Сара Мишель Геллар упрочили статус героев с обложек 90-х по соседству с The Offspring и Limp bizkit (кто-то продержится на передовицах долго, кто-то, увы, нет). Всем спасибо, все свободны.
К двадцатипятилетней годовщине «Игр» их вклад переоценили чуть ли не до экспериментально-прогрессивного уровня постмодернистского «Гамлета», в котором сам себе режиссер Итан Хоук таскал с собой видеокамеру. То, что кто-то воспринимал как продолжение школьных страстей «Беверли хиллз 90210» (1990), оказалось концентратом эстетики клиповой эпохи, которая так же ласково расправлялась с прозой Лакло, как и несколькими годами ранее опылила глянцем Шекспира в «Ромео + Джульетте» База Лурмана. Да и навязчивая в 1999-м Bittersweet Symphony стала горчить к финалу.
И одной-двух декад хватит, чтобы нормализовалось немало постыдного, достаточно очередному гилти пустить корни в поп-культуру. Шестой «Пункт назначения» (2025), десятая «Пила» (2023) или очередной фильм, в котором Джейсон Стэйтем чистит кому-нибудь репу, получает нехарактерный high-score на Rotten Tomatoes далеко не за счет качества. «Внезапно» оказывается, что осуждаемые ранее «низкие» сюжетные коды, схемы и концепты работают не хуже новехоньких часов Omega. Просто нужно было дождаться, пока жанровое кино совершит очередной виток, и развращенному зрителю станет недоставать размашистого пыточного порно.
Глобально не стоить винить наградные иерархии и прочие отметины элитарных поощрений, которые издавна красуются на постерах фильмов. Киноакадемия, может, и обделяет вниманием хорроры, но отмечала и Кэти Бейтс за «Мизери» (1990), и «Изгоняющего дьявола» Уильяма Фридкина (1973). Чего уж говорить про Канны-Венецию, где в разные годы можно было застрять на болоте Шрека (дважды в основном конкурсе!), почиллить со звездочкой Пэрл или пробить мультипас из «Пятого элемента» (1997).
Разве хоррор поумнел за последние двадцать лет? До такой степени, чтобы называть его «высоким»? «Крик» (1996) или «Кошмар на улице Вязов» (1984) были куда более метазадорными, нежели беспокойные социальные байки Зака Креггера. Музейный натурализм Роберта Эггерса не идет ни в какое сравнение с дотошным анатомизмом «Людоеда» Антонии Берд (1999). А «Титан» (2018) или «Субстанция» (2024) едва ли экстремальнее пиковых значений «новой французской трансгрессивной волны». Сменилась лишь оптика. То же касается и комедии, ведь «Мальчишник в Вегасе» (2009) — не менее звучная симфония хаоса, нежели «Джокер» (2019). А совместки Адама Маккея с Уиллом Ферреллом куда умнее более буквальных и экологично-пресных оскар-бэйтов вроде «Не смотри наверх» (2021).
Вкусовщина ли все эти тейки? Конечно! Как и любые другие шаги на территорию оценок и мнений. В искусстве, как бы многие ни доказывали обратное, не существует ничего объективного. Ярлык «гилти плежер» — стигма в нашем восприятии. И «Нечто» (1982), и «Скала» (1996), и «Запрещенный прием» (2011) — авторские фильмы, ведь в массовом кино ты волен проявлять индивидуальность так, как ее формирует вкус. Он не может быть плохим или хорошим. И у Терренса Малика в офисе висят два постера — «Страстей Жанны Д’Арк» и «Образцового самца». И ему точно нечего стесняться.