Поп-звезда — это космическое тело в свободном падении. Во всех аллегорических и метафизических смыслах дива набирает сверхзвуковую скорость, чтобы разбиться на глазах любимого фандома. Ведь, если она находится здесь, на стадионе в окружении тысяч фонариков смартфонов, — она на Олимпе, и выше уже не подняться (тем более, «Олимпийский» давно на реконструкции), тут либо держаться, либо сигать вниз. Зафиксировать эту вспышку, погреться в ее ласковых лучах, собрать трофеи-обломки, а может, и пнуть один из них внутреннего злорадства ради — перспектива, что так влечет кинематографистов, слагающих (не)выдуманные истории о певицах, в чьем лайнапе непременно есть и манифест самости, и лебединая песня.
На экране все хорошо лишь у тех real person, чьи концертные туры получают свой фэнси-док на стримингах большой пятерки. Пара безопасных факапов за кулисами. Семь потов на репетициях. Дружеские кивки с танцевальной массовкой, на которую за кадром уже успели яростно сорваться до проступающих в приступе вен.
Одна из таких до комичного непогрешимых персон Тейлор Свифт в этом году оказалась антиориентиром сразу для двух посвященных поп-дивам фильмов. По иронии, песни для обеих картин писала ее заклятая подруга Charli XCX — «Момент» и вовсе посвящен фантазии на тему стадионного brat-тура. Усач Дэвид Лоури, годами балансирующий между elevated-занудством для А24 и диснеевскими нравоучениями для детей в началке, при написании «Матери Марии» нон-стопом крутил кино о стадионном туре Свифт Reputation. Он воображал, что Энн Хэтэуэй сыграет у него этакую Тейлор десять лет спустя. Впрочем, учитывая, что героиню в кадре мучат неврозы спиритического толка, а не разрыв с очередным мужчиной, вдохновивший ее на написание альбома (или же отсутствие потрясений в личной жизни, а значит, творческий кризис), — режиссер не всерьез проникся философией творчества Свифт.
Будто бы не слишком волнует Лоури и музыка. Его Мать Мария (Энн Хэтэуэй), неприкаянная, промокшая и продрогшая, экстренно навещает модельера Сэм Ансельму (Микаэла Коэн), с которой когда-то непрерывно работала, а затем горестно разошлась, выбив ту из своего окружения. До стадионного камбэка три дня, а платья — нет. Все наработки других — конвейер, Марие же нужен высокий смысл. Вытерпев от язвы-Сэм тираду шпилек, претензий и невысказанных обид (разной степени патетичности), зареванная певица подступается к своей главной тайне… Почему же в разгар последнего тура она на самом деле сбросилась со сцены? Стресс? Срыв? Счеты с жизнью? Лоури, кажется, обладает одним ответом на все вопросы, и если о ретро-оммаже («Вне закона», «Старик с пистолетом») в этом случае речи не идет, то во всем наверняка стоит винить потусторонние силы.
Микробюджетное паранормальное явление режиссера под названием «История призрака», отмеченное однокадровой сценой давящейся черничным пирогом Руни Мары, было посвящено скитаниям простынки-приведения в стенах одного дома. Камерность «Матери» — знаменует прогресс в масштабах жилплощади кинематографа Лоури и разворачивается уже в пределах просторного сарая, переделанного Сэм под мастерскую. Параллельно завязке на уровне — Зендая кинула Лоу Роуча и пришла извиняться накануне премьеры нового сезона «Эйфории» — болтология разбавлена песенными номерами. Артистка Хэтэуэй в луке скучающей средневековой аристократии (если бы Мария появилась в «Легенде о зеленом рыцаре», то просто бы слилась с интерьером) исполняет поп-романсы о том, что она — «вдова любви». Неровен час подумать, что Чарли и Джек Антонофф надули насупленного Лоури и продали ему пародийные демки.
Однако не менее комично звучит каждая вторая театральная перебранка Сэм и Мария. Ремарки вроде «ты — канцероген», «извинись еще два раза, чтобы я поверила, но потом», «я сделаю из тебя нож» (мол, островатый будет look) — что-то среднее между лирикой Введенского, прочитанной всерьез, и цитатами про «личный сорт ******» из «Сумерек». Неспроста и то, что Сэм наказывает Мария танцевать без музыки (для вдохновения в создании платья) — слушать ее новый хит модельер отказывается. Все эти манерные жесты и напрасные слова, кажется, опознаются и самим режиссером — одна из героинь даже обвиняет другую в «дурацких сравнениях». Упрек, правда, не срабатывает, и они продолжают «городить стены», символически вырывать себе зубы и носиться с призраком из алой атласной ткани. Платье, конечно же, родится из этой ноющей сущности. Все под печальное фортепианное нытье. Со слезами на глазах.
Лоури полагается на междустрочные смыслы — то, что сама Сэм называет «сказала мне не сказав». Но что он в конце концов телепатически артикулирует, так и остается за амбарным засовом. Интернет в эту хижину аскета провели, но ничего, кроме Reputation, Лоури о поп-культуре не наресерчил.
Она — икона и трибун. Все ждут от нее стейтмент. Мнение. Последнее слово. А ей бы совладать с собой и подобрать нужные слова о своих чувствах. Хэтэуэй поначалу улавливает эту растерянность, дрожаще шагая по дощатому полу и обтекая перед обструкцией Сэм, но Лоури куда важнее эту фигуру обобщить. Платье, как и любое истинное творчество, это авторские состояния и чувства. Так что из страхов, фобий и беспокойств легко можно сшить себе новую одежку — лишь бы не носить в себе.
Что касается Чарли, то сделать тур в традиции Тейлор — ее самый страшный экзистенциальный кошмар, сродни публичному имиджевому самоубийству. «Момент» — как раз и является попыткой предотвратить brat-autumn, в зародыше зарубить кислотно-салатовый феномен, пока он не окрасил и саму певицу, да так, что чернила не сведешь с кожи. Художественное то преувеличение или нет, но в роли самой себя Чарли достигает высот бестелесного эксгибиционизма. С каждым новым витком эмоционального истощения она все больше бледнеет, теряя запал и силы как техно-юла виться на сцене под Von dutch или Guess.
Ко второй половине фильма, когда героиня вопреки здравому смыслу линяет на курорты Ибицы, оставляя концертное шоу на креативной развилке, она будто бы и сама отходит на второй план, как лишен центральных персонажей трагедийный бедлам типа «Белого лотоса». Пока у сцены борются два начала — стробоскопы верной пособницы brat Селесты (Хейли Гейтс) и все самое свифт-гадкое в лице навязанного Amazon постановщика «крутых» шоу Йоханнеса (Александр Скарсгард), Чарли на отдыхе фатально теряет себя, внимая бредням холистической психологии и вдохновляясь инфлюенсерской встречей с Кайли Дженнер (бедный Тимоти: если такое внушение произошло после одного смолл-тока, что бывает, если с ней жить).
Символично, что смерть автора или по меньшей мере агонию brat-эры девчонка из Эссекса Чарли подкрепляет фотографией принцессы Дианы, сакрально-жертвенной фигуры в культурной памяти Великобритании. А в кульминации задействует одну из самых бритиш-вещей на свете — Bitter Sweet Symphony, ставшую для The Verve как счастьем, так и проклятием. Героиня решает победить внутренний кризис и неспособность прислушаться к самой себе через ритуал разрушения. Капиталистическую промоколлабу brat с ушлым банком. Отказ от клубной эстетики. Подчинение самодурству Йоханнеса.
Итак. Ruin the tour, краткий курс:
Землистый, а не «рвотный» цвет.
PG-шоу для всей семьи, и неважно, о чем на самом деле поет Чарли.
Замаскированное хештегом слово B#tch на всю сцену.
Назови фанатов своими ангелами.
Сделай сэлфи с группой японок в первом ряду и опционально выкинь что-нибудь смешное для форса.
Обеспечь себе трос, чтобы исполнить песню под потолком, демонстрируя всем, что ты на высоте.
Великолепно. Brat — мертв, да здравствует brat.
Не менее землистого вида Чарли, примеряясь к роли дивы, понимает, что всеобщая любовь — не гарант даже малейшей симпатии к себе. Будешь ли ты счастливее, если недалекий таксист увидит в поисковике гугла твое имя выше, чем Чарли Пута? Да и вообще, «это — Чарли ХСХ» или «я — Чарли ХСХ»? Осталось ли после этого эпилептического лета место для пресловутого «Я»? И что вообще можно сказать о себе, когда не знаешь, что в твоей сумке?
Наметившая себе noisy рок-период и актерскую карьеру в престижном арт-кино (Араки, Миике), Чарли напоследок выпустила фильм, настолько же оскорбительно нестройный и рваный, но притягательно забойный, что и Brat. Это редкий трюк, когда певица масштабирует свою карьерную фрустрацию, избавляясь от любых намеков на нее, изображая на экране тотальную капитуляцию перед масс-культом.
Но, как зачастую бывает, поп-музыка не продается без драмы (а то и трагедии). Механику этого подношения лучшим образом сформулировал Брэйди Корбет в своем «Вокс люксе», предложив своей юной героине с ангельским голоском — жертве беспощадного скулшуттинга — подписать договор с Дьяволом на успех. Привиделось то подростку в карете скорой или было незримо скреплено в запределье, недоступном человеческому взору, — не так важно. У Ницше было «Рождение трагедии из духа музыки», но в наши дни все набекрень, поэтому дух музыки воспрял из трагедии. Выдуманная Корбетом дива Селеста (Натали Портман) пела славные баллады, написанные Sia, и образцово соответствовала фундаментальной дисгармонии символа (образа, высказывания) и его поломанного содержания. Если бы в сердцевине поп-музыки не пульсировало горе — она не была бы так легка.