«Полутон» (The Undertone), реж. Иан Туасон
Иви (Нина Кири, «Еретики») каждую пятницу выпускает умеренно популярный подкаст «Полутон», где вместе с соведущим Джастином разбирает разномастные городские страшилки. По сложившейся эфирной традиции она выступает как скептик, а ее собеседник — как поклонник всего загадочного, верящий в Санту. Тема очередного выпуска — десять безымянных аудиозаписей, прикрепленных к издевательскому анонимному имейлу, полученному Джастином. По первым минутам контент едва ли впечатляет — парень фиксирует монологи своей девушки, болтающей и музицирующей во сне. Когда полуночные напевы удается прокрутить в обратную сторону, подкастеры обнаруживают как спрятанный в детских колыбельных шифр, так и зазывания демона Абизу, издавна ответственного за младенческие смерти. По совпадению, Иви узнает, что беременна.
При беспроигрышной концепции — достаточно посадить в кадр актрису и заставить ее хмуриться, вслушиваясь в реконструированные крипипасты или «документальные» хрипы, — это, увы, далеко не такой революционный аудиожутик с замороченным саунд-дизайном, каким его продают. Туасон прагматично собирает из своего «Полутона» шоурил. Амбиция, в общем, понятная, но далекая от креативного жанрового идеализма. Неслучайно дебютанта тотчас подписали на очередное «Паранормальное явление», вероятно, самую беспонтовую хоррор-франшизу на свете. Запись подкаста разбита не на единую сессию, а на целую серию включений, за время которых Иви и Джастин успевают осилить пару файлов, воспользоваться гуглом и повздыхать. Как по учебному пособию, не обходится без разыгранной в промежутках личностной драмы — находящаяся в коме мать героини медленно умирает в соседней комнате, а сама травмированная девушка тяготится идеей родительства, изнывая от духовных и совестливых мук.
Туасон идет по пути наименьшего сопротивления — вся будничность состоит из ленивого перекатывания по квартире и тревожно-прикладных приемов: неведомо кем включенная вода в ванной, мигающие светильники, закипающий чайник, ночные кошмары. В кульминации на телеэкране проступит скример, неотличимый от тех, которыми пугали несведущих подростков в сети пятнадцать лет назад. Рандомный думскролинг в три часа ночи и то будет потревожнее.
[STAT_ART_1.0]
«Проект "Конец света"» (Project Hail Mary), реж. Фил Лорд и Кристофер Миллер
Школьного учителя со склочным реноме в научной среде Райленда Грейса (Райан Гослинг, «Барби») рекрутируют спасти землю от затемнения солнца. Где-то в 12 световых годах находится единственная на всю галактику звезда Тау Кита, которую не берут живучие энергопоглощающие бактерии-комочки. Но для того, чтобы выполнить миссию, очнувшемуся в шаттле Грейсу нужно вспомнить не только свою ученую степень, но и то, каким образом его, одного из ведущих специалистов по лабораторным экспериментам и подготовке к полету, вообще вписали в космический камикадзе-экипаж с билетом в один конец.
Индустриальные обложки с капс-выносами о реанимации внефраншизного кино. Гослинг, налаживающий броманс с каменным крабом по имени Рокки. Рукотворные космические кувырки и межгалактические закаты, сделанные без намека на VFX. Все это мило, иногда даже здорово, но и добавить больше нечего. Для нас, привыкших за последние несколько лет, что мысли об апокалипсисе (в любом из образных и прикладных значений) это регулярно захаживающий в гости монстр сонного паралича, миллениальское счастье Грейса в открывшемся ему уединении — не великое откровение. Все же в споре о том, что делать на земле нечего с каждым тик-так часов судного дня, остается все меньше аргументов.
Да и для Гослинга в его нынешнем амплуа «Проект», наверное, почти что манифест. Он уже не Real human being. Не муза Рефна из неонового инферно. И не герой-любовник, лауреат премии MTV за лучший поцелуй. У Шазелла в чудесном фильме о тоске и одиночестве астронавта, наполняющих его жизнь что в гостиной, что у лунного кратера, — Гослинг играл ницшеанского сверхчеловека, настолько преисполнившегося, что все земное ему было чуждо. Теперь актер — сверхчеловек семейный (уже в медиаполе), и химии во время объятий с Рокки у него куда больше, чем с Марго Робби или Эмили Блант.
Получив креативный карт-бланш, Лорд и Миллер остались верны себе — в лучшем и худшем смысле. В чем нисходящая на Грейса милость? Кроме бро под боком, ему ничего и не нужно. Рокки — мачо. Райленд — ботан. «Марсианин» Марк Уотни (Мэтт Деймон) корпел на грядках и рассчитывал вернуться. Грейс танцует со шваброй и совершенствуется в рубрике «Очумелые ручки».
Неспроста частицы вселенной (как и бактерии) в кадре рифмуются со скитлс. Впрочем, во всем этом благостном чудачестве есть одна и правда здоровая истина. Жить иначе как «на удачу» (термин Hail Mary — из американского футбола, когда нечего терять и бьют вслепую, на авось) сейчас не приходится.
[STAT_ART_2.5]
«Гуру» (Gourou), реж. Ян Гозлан
В двенадцать Матье Вассер (Пьер Нинэ, «Ив Сен-Лоран») планировал одолеть «Ролан Гаррос», в пятнадцать — шоу «Голос». Из всех хотелок не сбылась ни одна, но, вместо того чтобы смотивировать себя на новую фантазию, он стал заряжать на поступки других (в диапазоне — смени работу, пошли босса, поверь в себя, скинь денег). Лишь стоило Вассеру завируситься и начать содержать на донаты целый штат миньонов, как за него властной хваткой взялся вредина сенат — оказывается, для терапевтической работы с толпой нужен какой-то там диплом. Но чиновничье морализаторство — это полбеды, каждый так и норовит Матье публично опозорить. Пьющий завистник-брат. Подсадная журналистка. Инцел, продающий имущество ради членства на вассеровских семинарах.
Есть гуру поменьше. Это Матье. Есть совсем маленькие, например, его быкующий водитель, пилящий видосы на фоне стены в гостиной. Есть большие, с характерно надменным прищуром, способным замотивировать без слов, — на подобного американского старшего брата Питера Конрада (Холт Макклейн, «Охотник за разумом») Вассер молился еще с молочных инфлюенсерских зубов. Такой может прикрикнуть даже на коллегу, мол, мало огня. И, следуя иерархии, имеет право, ведь Конрад собирает стадионы, а Матье — концертные залы. Пьер Нинэ очень нравится самому себе, поэтому в идее снять кино про гуру на грани нервного срыва (инициатором проекта был именно актер) есть некоторое саморазоблачительное кокетство. Сцена-то одна, да и ставка врачевателя душ тоже — методика Вассера, всматриваясь в глаза зрителю, щебетать о том, что «ты — творец своего мира», разыграна с театральным напором «Комеди франсез».
На публике Матье держит властную осанку гигачада Конрада — как персонаж, он также отлит по лекалам среднестатистического заокеанского брата (антигероя). Озлобленного и проблемного, укушенного достигаторством и капитализмом, вытягивающего своей хищной харизмой. Потому-то Гозлан старается не фокусироваться на занудных влогах своего героя и почаще запускает его между рядами страждущих. Дефолтное режиссерское равнение на Хичкока сводится к превратному пониманию устройства саспенс-аттракциона. В «Гуру» предостаточно увлекательных эпизодов, в которых Вассер переигрывает и уничтожает клеветников, но должно же быть что-то и между ними. В качестве спаек — Матье, в любой неясной ситуации ныряющий в ледяную ванну и формальные перебранки с подружкой, воплощающей совесть.
Но как бы из кожи вон ни лез Нинэ, при устном пересказе (без жестов, уловок и выкриков) — его герой начинает выглядеть идиотом. Вассера с завидным постоянством как лоха разводят и выводят на эмоции — а он и рад вестись, ведь можно еще разок киногенично попсиховать. В конце концов, посыл Гозлана ограничивается тем, что коучинг — это, конечно, плохо, но посмотрите, как Нинэ умеет красоваться. Умеет. Сквозь измену и слезы.
[STAT_ART_2.0]
Мэйбл с детства была непослушной настолько же, насколько обособленно вились в разные стороны ее капризные и вечно наэлектризованные лохмы. Заземлить гиперактивность девочке удавалось лишь в обществе бабушки, сидя на камне у любимой поляны. Шли годы. Старушки не стало, а дорогой сердцу пруд вот-вот закатают в асфальт ради новехонькой автострады. Повзрослевшая Мэйбл, не расставаясь с бабушкиной курткой, объявляет войну экологически некорректной застройке. Достаточно вернуть на участок хотя бы парочку зверей, и проект обязаны будут перенести, но сбор подписей и прочий активизм результата не дает. По совпадению, девушка обнаруживает, что в лаборатории ее университета нашли способ переносить человеческое сознание в биомеханическую шкурку животных. Недолго думая Мэйбл сливается с репликантом бобра и сбегает на поиски «своих».
Никакого make Pixar great again, конечно же, не случилось, сколько бы студия ни пыталась убедить зрителей в обратном, силясь продать свой редкий по нынешним меркам оригинальный мультфильм. Времена непростые, сломай «Прыгуны» лапку в прокате, ближайшая пятилетка определялась бы десятью сиквелами «Истории игрушек» и «Корпорации монстров». Первая аналогия при просмотре этого экологичного гайда по бобровой эксплуатации, по иронии, скорее кибернетического толка. Если бы некий безумный ученый собрал голема по золотому стандарту студии — получилось бы что-то схожее. Пушистые и обаятельные «Прыгуны» побуждают беречь природу, любить бабушек и ласково шерить смартфон с питомцами — тема межвидовой коммуникации посредством эмодзи остается преступно недосказанной. Но чем больше наблюдаешь за этой зверушкой в естественной среде обитания, тем более очевидными оказываются и лаги, и бугрящиеся на хвосте или ушах шестеренки.
Мэйбл придется отпустить как сакральную поляну, так и бабушкину куртку. Восстание машин остановит фейс-айди. Прошлое зайдется пламенем. Девочка и мэр вынесут ценные уроки. Как и в недавнем «Зверополисе», самыми трогательными окажутся малозаметные жесты. Например, освобожденная из террариума черепашка, неторопливо тянущаяся головой к солнцу.
[STAT_ART_2.5]
«Наследник» (How to Make a Killing), реж. Джон Паттон Форд
Еще обездоленным мальчуганом Бекет Редфеллоу (Гленн Пауэлл, «Бегущий человек») с нежным недоумением пообещал умирающей матушке, что не сдастся, пока не добьется той жизни, для которой его растили. Спустя n-цать лет, он таскал брюки в лакшери ателье без целей метить выше поста локального управляющего — только и оттуда поперли на склад из-за сынка руководителя, которого понадобилось пристроить. Везде блат! Самое время загнаться на тему своего происхождения, осознав, что и Бекету полагается наследный миллиард… Разве что тот последний в очереди. Если нечего терять, почему бы не срубить родовое древо?
Мама с пеленок прививала Бекету культуру и стиль персоны знатного происхождения, не понимая одного: кровь, конечно, не водица, но белую ворону в семье стервятников определяет далеко не генетика, а сердечность и рацион. Формально Форд пересобирает «Добрые сердца и короны» (1949), по-британски язвительную (и по сей день для кого-то не слегка возмутительную) критику классовой системы, в которой оголтелый оппортунизм бил чопорный аристократический снобизм. Тогда Алек Гиннес переиграл всю недалекую в своих привилегиях родню (буквально даже женщин), заодно иллюстрируя циничную шпильку в адрес родовой зацикленности знати на себе вплоть до инцестуальных крайностей. На схожих актерских подвигах Пауэлл уже как-то съел Линклейтера («Я — не киллер», 2023), так что повторять номер с переодеваниями на бис было бы не комильфо, да и подобное концептуальное трюкачество Форду чуждо. Разницу между принцем и нищим он проводит на уровне чувственного императива.
Ведь беспринципные и богатые толстокожики любят иначе, чем простые и упрямые романтики. Отец (Эд Харрис, «Мир дикого запада») поморщился от легковерности забеременевшей от залетного виолончелиста матери Беккета и изгнал ее ютиться в скромной квартирке на отшибе. Доходяга-кавалер, особенно восприимчивый за счет своей музыкальности, упал без чувств уже на родах — не выдержало сердце. Главный выбор Беккета не в том, как искусно разделать тех, кто впереди (в очереди): сброд вроде патологического тусера, дурака-фотографа, гуру-инфоцыгана и перезрелого любителя скоростей он вышибает играючи.
Перед героем Форд ставит вполне конкретный романтический выбор. С одной стороны земная Рут (Джессика Хенвик, «Железный кулак»), которую Беккет уводит у одного из своих бесполезных почивших кузенов. Девушке за радость вечера в азиатской забегаловке и тихие радости пары, которой тепло вдвоем, а не у камина в особняке. С другой — Джулия (Маргарет Куэлли, «Субстанция»), ее Беккет полюбил в детстве, и тайный поцелуй девчонки долгое время был единственным прикосновением к роскошествам высшего общества. Во многом именно ее появление в ателье и пробуждает память о давнем, выдуманном в отрочестве плане фланировать по головам родни. Куэлли, сросшаяся с жакетами от Шанель, манит Беккета своими бесконечными ногами, то и дело закидывая их на стол. Вот и весь порок и добродетель. Беккет далеко не «такой, какой он есть». Содержание определяет любовь, и раз намерился жить в золотой клетке — Форд рифмует тюремную решетку и едва отличимые от нее ворота семейного гнездышка Редфеллоу — принимай и нагайну под боком, которая укусит, стоит дать слабину.
[STAT_ART_3.5]
«Крик 7» (Scream 7), реж. Кевин Уильямсон
Выпотрошив залетную парочку, арендовавшую дом Мэчеров — на проходящей там вписке когда-то давно случилась каноническая резня из первого «Крика», после чего постройку переоформили в музей stab славы, — Призрачное лицо уезжает из родного Вудсборо гастролировать в Пайн-Гроув. Именно в этом камерном захолустье держит кофейню Сидни Прескотт (Нив Кэмпбелл, «Крик»), обслуживая как дружелюбных соседей, так и беглых фриков из близлежащей психушки (поди разбери, кто есть кто). Однако до визита старого (не)знакомца с ножом главной проблемой предпринимательницы остаются мятежно-подростковые настроения старшей дочурки Тэйтум (Изабель Мэй, «Беги, прячься, бей»). К девушке через окно регулярно наведывается подозрительный бойфренд, и Сидни триггерит.
Что было дальше, известно, даже если не смотреть ни один из шести предыдущих фильмов, — «возьми телефон, детка» и прочие сопутствующие риски получить пару входящих (ножевых). Уильямсон на правах ветерана серии отказывается от навязчивого метакокетства, даже традиционный хоррор квиз ограничен остроумным прологом. Звонят тут сразу по фейстайму еще и с того света, побуждая Прескотт гадать — чудны дела нейросетки или все же есть жизнь после приземления телевизора на лицо (дом Мэчеров, конечно же, поминают не случайно).
На счастье, закулисное политотстранение актрисы Барреры лишило зрителей возможности вновь наблюдать за шизоприходами экзальтированной наследницы Билли Лумиса и привело к истокам буквально.
«Крик» настолько плоть от плоти своей эпохи, что едва переносим в новое время без режиссерского чутья на эстетику 90-х. Неудивительно, что именно архитектор школьного слэшера (сценарист первых «Криков», «Я знаю, что вы сделали прошлым летом» и «Факультета») Уильямсон подбирается к классической тетралогии Крейвена значительно ближе своих более молодых визави как темпоритмически, так и сущностно. У него не потеют фанбойские ладони, когда настает черед включать Red Right Hand. С той же будничной бесстрастностью он чередует инди-рок с металкором, выдумывает одно убийство другого краше или пускается в кульминационную кэмп-театральщину со срывом масок аля «Скуби-Ду».
Уильямсон в Вудсборо с самого первого звонка, поэтому в «семерке» он охотно отвлекается от подросткового трепа (в общем-то, его главный драматургический талант) на родительский и экзистенциальный кризис Сидни. И для режиссера, и для Кэмпбелл «призрачное лицо» — общая травма, поэтому им куда важнее подобрать нужные слова для тех, кому придется передать ее по наследству.
[STAT_ART_3.0]