«Новая русская волна»: чем она была, а чем так и не стала?

Александр Горбачев (признан иноагентом на территори РФ. — Прим. SRSLY) в эссе об альбоме Shortparis «Так закалялась сталь» писал: «…это ультимативная российская поп-музыка — 2019; слепок года, когда впервые за последнее время хип-хоп отдал линию фронта чему-то еще». На момент публикации текста и правда казалось, что мы находимся на заре нового витка поп-культуры. И Shortparis были одними из главных бенефициаров перемен: в 2019 году начались разговоры о том, что русский рэп пребывает в кризисе, а небезызвестный фестиваль «Боль» стал если не главным, то уж точно самым громким музыкальным фестивалем России — как буквально, так и в плане захвата цайтгайста (совокупность господствующих идей, убеждений и ценностей определенной эпохи. — Прим. SRSLY).

Лайнап «Боли» — это не просто список, который можно разделить на отечественных и зарубежных артистов, а пример смены приоритетов. Пример того, что во второй половине 2010-х модный музыкальный фестиваль в России не обязательно строится вокруг иностранного хедлайнера. Это показатель и того, что зарубежных артистов фестиваля верно было бы называть «гостями», ведь российская часть лайнапа желанна публикой не меньше, чем Death Grips, Дэймон Албарн и другие западноевропейские селебы. Неспроста создатель фестиваля Степан Казарьян будет сетовать на фанатов больших звезд, занимающих первые места в залах, но не заинтересованных ни в ком, кроме любимого артиста. Из раздражения Казарьян ясно — они чужие. А свои — те, кто заинтересован в сегменте отечественной инди-музыки. Именно этот сегмент и получил негласное название «новая русская волна».

Долгое время инди-сцена в России переживала кризис идентичности: все нулевые и начало десятых годов местные артисты жили по Фрэнсису Фукуяме: казалось, что история кончилась и все мы живем в мире победившего западного либерализма, а значит, на месте берез можно если не пальмы посадить, то хотя бы понаставить британские телефонные будки. Иными словами, большая часть групп играла западническую, англоцентричную и оторванную от локальности музыку. Группы вроде Tesla Boy, Pompeya и Motorama звучали в Европе и Америке чаще, чем дома. А если и не звучали, то производили такое впечатление. Главное, казалось, что теперь так будет всегда. Как и Фукуяма, поколение ошиблось.

После консервативного политического поворота инди-музыканты, кажется, опомнились, что из их окон виднеются маленькие маршрутки, а не даблдекеры. В моду стал возвращаться забытый русский язык — скорее переизобретенный новым поколением, чем воскрешенный из недр прошлого. И если бум «новой русской волны» случился с развитием фестиваля «Боль», то сама тенденция наметилась еще раньше.

Арсений Морозов (лидер популярных в кругах хипстеров групп Padla Bear Outfit и Sonic Death) начал играть музыку на русском языке нарочито низкого качества во времена активности Tesla Boy и Pompeya (первая половина 10-х. — Прим. SRSLY). «У "Падлы" были славянофилы, у Pompeya западники, — говорил Морозов. — У нас была аудитория логоцентричная, что ли, "жэжэшная", которая потом ударилась в либералов. А у Pompeya те, кто потом ударился в [внутреннюю/музыкальную] эмиграцию».

Группы Морозова быстро стали культовыми в русском андеграунде, продвигая идеи lo-fi-качества музыки как жеста против выхолощенной прозападной русской музыки и против «критерия успеха как приоритета». Их пример манил других: где-то следом за Морозовым, а где-то параллельно ему стали появляться другие коллективы, предпочитавшие обращение к своим культуре и языку: «Пасош», «Буерак», «Спасибо», Ghost Hippies, в общем, имя им легион.

Новая русская медиасреда 

В скором времени тогда еще трудно определяемая «новая русская волна» стала главным ярлыком питерско-московской инди-сцены. Вокруг явления стали образовываться медиа, но, пожалуй, первым оказавшим влияние на формирование новой музыки было издание «Афиша». Как анализировал британский журналист Ричард Фостер: «Примерно в 2013 году "Афиша" наряду с другими СМИ стала отстаивать идею использования местными исполнителями текстов на русском. Сейчас уже невозможно определить, было ли это вызвано более широким нетерпением к усталому старому западному рокизму, растущим интересом к российской альтернативной поп-истории, аморфной, низкоуровневой формой культурного национализма или простой экономической целесообразностью охвата более широкого круга читателей».

Новой волне музыки — новые комментаторы. Если «Афиша» подготовила почву, то главным оратором стал журнал «Сторона», публиковавший материалы исключительно про эту категорию музыки. «У "Афиша-волны" была достаточно определенная направленность, и они не стали бы писать про некоторые группы, о которых пишем мы, — говорила Галла Гинтовт, одна из создательниц вебзина «Сторона». — Мне кажется, что "Афиша" — это такое медиа, которое делало большие имена… Мы же часто пишем о тех, кто занимает, может быть, маленькую нишу, но по-своему интересен».

Тем не менее главным катализатором явления выступил фестиваль «Боль». Если изначально группы вроде Padla Bear Outfit следовали антикоммерческой и слегка почвеннической риторике, по умолчанию понимая русскую музыку как НЕзападную и, соответственно, Западу неинтересную, то фестивальная инициатива Степана Казарьяна медленно, но верно доказала, что русскоязычная инди-музыка может пользоваться спросом за рубежом.

«Это [создание фестиваля "Боль"] была реакция на появление большого количества русскоязычных групп — постпанка преимущественно, — говорил Степан Казарьян. — А их появление — это, в свою очередь, реакция на засилье англоязычной музыки на российской сцене и в медиа. Казалось, что это норма — петь по-английски и играть меланхоличный инди-рок. При этом нельзя сказать, что у широких масс это находило большой отклик. И тогда появились русскоязычные интересные группы… Я захотел сделать сборный концерт подобных коллективов, но быстро понял, что надо делать фестиваль "новой русской волны". Более того, мы и придумали название "новой русской волны" и объединили их этим термином. Название "Боль" было сначала шуточное — на четыре буквы и немного хмурое, как и все группы».

Кажется, многие бэнды приняли стратегию Казарьяна на ура. «Раньше немного стыдился причислению нас к "новой русской волне", потому что мне казалось, что это все‑таки в основном постпанк, — говорил Петар Мартич, вокалист «Пасош». — Но я иначе стал на это смотреть. "Волна" — это не группы, это интерес, который они вызывают, публика, которая на них ходит. "Новая русская волна" — это не "Буерак", "Спасибо" и "Вхоре". Это Степан Казарьян, [паблик] Motherland и Александр Ионов».

Поэтому, когда довольно размытый термин стал приобретать конкретные очертания, за «новой русской волной» стали понимать артистов непосредственно казарьяновской эгиды: технически не уступающих помазанникам западной прессы и, как правило, имеющих в своем образе и звуке нечто условно «русское», за что может зацепиться западный слушатель.

Именно Казарьян ответственен за то, что группы толпами повалили на шоукейс-фестивали, выступили на известном канале KEXP и заслужили внимание зарубежных критиков. В 2018 году Джон Робб (первый журналист, взявший интервью у Курта Кобейна и употребивший термин «бритпоп») сказал мне в интервью: «Я думаю, сейчас тот самый момент для русской музыки, чтобы выйти на международную сцену». На поверку оказалось, что да: группа Glintshake, игравшая знойный англоязычный альт-рок в духе Sonic Youth, только перейдя на русский язык, выступила на радио KEXP. То же самое с группой Shortparis, чья песня запремьерилась на английском BBC Radio 6 Music в 2018 году.

«И "Боль", и [шоукейс] Moscow Music Week — это реакция на русскоязычный ренессанс, которого я ждал много лет, — говорил Казарьян. — Когда в 2014 году рубль упал, стало очевидно, что привозить иностранных артистов дорого и рискованно — надо переключаться на российских исполнителей. Оказалось, что их целая куча, они быстро набирают аудиторию, и из этого может получиться работающая экономическая модель».

«"Боль" незаметно стала частью нового лайфстайла, практически светским мероприятием, которое из идеологического события на наших глазах превращается в индустриального гиганта — приятного, продуманного и обаятельного, — писал музыкальный редактор "Вечернего Урганта" и ныне редактор «VK Музыки» Сергей Мудрик. — Если не в следующем [2021] году, так в 2022-м фестиваль до этого статуса точно доберется… Андеграундная сцена старается сохранить свою трушность и рукопожатность, работая при этом по мейнстримовым маркетинговым правилам рынка. Это абсолютно нормально в наступившие наконец времена, когда в России за счет музыки можно жить».

Двадцатые

«Новая русская волна» как бизнес-проект начала хромать со времен ковида, затормозившего экспорт групп. Сергей Мудрик фиксировал для ИМИ, как изменилась ситуация. «Теперь же коллективное внимание к новой музыке подугасло, и условный хайп в поп-культуре, кажется, сместился с музыки в область MMA (смешанных боевых искусств), тиктока и стендапа. Возможно, поэтому передовые лица сцены и не меняются: запрыгнув на внезапно возникшую волну, они стали хедлайнерами с постоянной аудиторией. Тем более что теперь жажду новой музыки активно пытаются утолить стриминг-сервисы с помощью кураторских плейлистов и рекомендаций. Новые реалии создают другой порядок обретения популярности. Это доказывает, например, внезапный успех в тиктоке песен polnalyubvi и ssshhhiiittt!, когда-то известных только аудитории той же "Боли"».

Опыт диджитал-концертов стал спасением для многих артистов, а также продолжением логики экспорта «новой русской волны». Так Катя Шилоносова (вокалистка «ГШ») выпустила сольный LP Room for The Moon, попавший в список лучших альбомов 2020 года от издания Pitchfork. 

Как резюмировал Мудрик: «Русский андеграунд спасет творческая смелость, нетворческая настойчивость и желание быть оригинальным вне комьюнити и тусовок, что, конечно, абсолютно не исключает участия в них. Готов ли к этому слушатель? Не уверен, что он был готов в 2016-м, когда "новая русская волна" только начиналась. А значит, возможно все».

В 2022-м мы поняли, что, увы, возможно далеко не все. По очевидным причинам модель экспорта русской музыки заглохла. До сих пор случаются отдельные истории успеха — те же белорусские Molchat Doma получили столько внимания за рубежом, сколько не снилось архитекторам «новой русской волны». Но такие истории успеха регламентированы логикой рандома, а артисты реализуют стратегию обольщения алгоритмов, чтобы в дальнейшем на основе их кратковременного форса «успеть» закрепить успех. Все изменилось — и старая экспортная модель по этим и другим причинам больше нерелевантна. Это значит, что проект «новой русской волны», возможно, не был реализован полностью. Чем он так и не смог стать? И мог ли вообще?

Критика

Это неизбежно: большие феномены встречают большую критику, и «новая русская волна» не стала исключением. Еще в момент ее пика многие обвиняли инициативу Степана Казарьяна за сомнительное позиционирование: будь то заигрывания с милитаризмом на афише для тура по Германии или географически придаточная репрезентация русских артистов. «Я уважаю Степана как профессионала. Но во многом я с ним не согласен, — говорил Александр Ионов, промоутер и директор клуба «Ионотека». — Недавно он затеял экспансию независимой русской музыки на Запад, организовал масштабные турне, и я знаю, что он это делает себе в минус и это просто непосильный труд. Я ему говорю — это американцы должны приезжать к нам послушать Shortparis, а русскому человеку стоять раком на сцене в Париже и просить: "Пожалуйста, ну послушайте нас, мы такие необычные из Новокузнецка к вам с цирком приехали", это просто дно».

Случались и иные конфликты: некоторые столичные панковские группы отказались принимать участие в фестивале «Боль» из-за наличия в лайнапе правонастроенных артистов. На самом деле лайнап фестиваля, как и весь сегмент «новой русской волны», был достаточно разнородным: вот подростки меланхолично шатаются на концерте датской постпанк-группы Iceage, а вот уже слэмятся под «Любимую песню твоей сестры» Пошлой Молли. Зачастую весьма трудно однозначно сказать, придерживаются ли вообще артисты волны какой-либо политической позиции. Так, обретшая популярность группа «Хадн Дадн» порой подвергалась критике за песни, граничащие с культивированием старообрядческих образов: «Проезжаю мимо храма, где крестили мою маму».

«Некоторые из групп — откровенные оппозиционеры, другие исповедуют такие, я бы сказал, интеллигентно-националистические идеи, не ультраправые, — говорил Казарьян. — У некоторых религиозная основа, а кто-то заигрывает со славянской околоязыческой эстетикой. Очень много, конечно же, левацких идей — от анархических и большевистских до левых по натуре, просто за мировую справедливость и гармонию. Большинство вообще индифферентны к политике. Но патриотизм играет большую роль. Когда группа Lucidvox смешивает русское этно и модную психоделическую музыку, им правда интересно донести до масс русскую этническую певческую культуру. Когда группа "Утро" поет про серафима — это не глупости, а искренне. И когда Хаски или Ploho поют про панельки и новостройки — это крик души на тему тяжелого социального положения, а не придурь какая-то».

Ту же афишу тура по Европе Казарьян согласовывал с зарубежными организаторами, а фестиваль «Боль» не превратился в рупора какой-либо радикальной идеологии. «Новая русская волна» так и не смогла экспортироваться не из-за внутренних противоречий, а из-за внешних обстоятельств. То есть критика «Боли» и «новой русской волны» в моменте упускала основную проблему. 

Трагедия «новой русской волны» отнюдь не в отсутствии реализации рыночных амбиций. 

В книге Аркадия Романова «Это было в России» об истории музыки 10-х есть цитата критика Дани Порнорэпа: «Я очень рад, что эти группы, по-щенячьи глядящие на Запад и делающие вторичный инди-рок на английском, остались в 2000-х». 

Эта цитата выражает довольно общий и характерный для своей эпохи ресентимент. Но вот вопрос: что русификация музыки должна по умолчанию означать? Чего, строго говоря, она добилась, что отличало бы обрусевшую музыку как приоритетную над музыкой англоязычных мажоров конца 00-х — начала 10-х? Конечно, сразу напрашивается ответ: очень много чего. И это верно: от жанрового разнообразия, способов говорения и, соответственно, до внимания к проблематикам, которыми живет страна. Но вот логика всей пестрой поп-культуры 10-х преимущественно однородна, более того, за пределами противостояния западников и славянофилов она во многом повторяет и логику буржуазной хипстерской поп-культурки конца 00-х — начала 10-х. Поменялся сеттинг, но не цели, наоборот, еще больше, чем в хипстерскую эпоху музыка стала социальным лифтом. 

Это совсем не плохо, наоборот — не стань когда-то в США музыка таким же лифтом, нам бы всем жилось грустней. Однако поп-культура 10-х вполне могла бы построить еще один лифт — ценностный. Но ее ахиллесова пята в том, что она отказалась конструировать новые ценности, не говоря уже о ценностях, вступающих в конфликт с тем самым критерием успеха. Сильнейшая поп-культура в истории человечества всегда по-ницшеански работала с переустройством реальности, в переоценке того, что считается доминирующим. Но драйв поп-культуры 10-х основывался в первую очередь на радости артистов, проявившейся от новых индустриальных возможностей. Увы, вслед за по-человечески понятной эйфорией от того, что «на музыке теперь можно зарабатывать» многие артисты по умолчанию приняли и ценностную рамку, стоящую за этой эйфорией. 

Если Арсений Морозов и положил начало русификации инди-сцены, то ее последователи внимали только политике обрусения, но проигнорировали его программу отказа от доминирующих ценностей. Очень характерно, что именно в 10-х в русскоязычное инди проникает cocky-бравада хип-хопа (и наоборот — многие рэперы переняли «нытиковую» интонацию инди), бравада, которая основывалась на чем угодно, кроме смелости бросить вызов устройству мира (за редкими исключениями вроде Оксимирона, Славы КПСС и др.).  

Увы, инди 10-х в России не породило условных The Smiths — то есть группу, поэтизирующую радикальный разрыв с современной культурой и предлагающей, нет, настаивающей на ее полной замене.

Вернусь к словам Александра Горбачева (признан иноагентом на территори РФ. — Прим. SRSLY) о группе Shortparis: «…это ультимативная российская поп-музыка — 2019; слепок года, когда впервые за последнее время хип-хоп отдал линию фронта чему-то еще». Тогда казалось, что нас ждет новый виток поп-культуры. Увы, это оказалось заблуждением — за этим самым «чем-то еще» не оказалось никакого утверждения, и очень характерно, что самым ярким символом этой альтернативы хип-хопу оказалась группа, которая (во всяком случае тогда) предпочитала утверждению смыслов их жонглирование.